lenta_ua

НОЧЬ НЕЖНА
........ «Выходило, что жестоким быть нужно; самые симпатичные люди жестоки по отношению к самим себе.»
(Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, Ночь нежна) .........

Группа была экспериментальной, я об этом узнала на четвёртом курсе.
Над группой проводили эксперимент, исходя из следующих соображений – а что получится, если:

- собрать в одну группу отличников, поступающих без экзаменов, только по собеседованию?
(и в группе было только семь человек, пришедших с высоким баллом, но недостаточным для собеседования, и поэтому сдававших экзамены, впрочем, экзамены эти семеро сдали блестяще)

- собрать в одну группу выпускников сельских школ
(и в группе было только семеро выпускников школ городских)

- собрать в одну группу почти одних девчонок
(и в группе было только семеро мальчиков)

Понятно, что эти три семёрки не пересекались и эксперимент не мог быть чистым – но для наблюдений за группой состав был очень годным, поскольку что, как не сравнение, даст чистый результат?
И надо ли говорить, что почему-то, возможно, исходя из эстетических соображений или шалостей приёмной комиссии, в которую входили и мальчики-старшекурсники – все двадцать три девочки в группе были красотками.
Впрочем, покажите мне юную особь женского пола, вскормленную сельским, чистым и неразбавленным парным молоком и взращённую на свежих, только из грядки, картофеле и помидорах - выкупанную в ставках и речках днепровских степей, в росе приречных лугов – покажите мне эту особь, которая могла бы, смела бы НЕ вырасти при всех этих условиях красоткой?
Похоже, красотками были все, и даже я, считавшая себя уродиной по умолчанию, и даже Светка, считавшаяся уродиной почти всеми – но почему-то мальчики с этим не соглашались, похоже, в Светке безусловно было что-то невыносимо эротическое.
Девочки были разными – худыми, долговязыми, крохотными и хрупкими, пухленькими и даже толстушками – но все блистали, каждая была уникальной в своей прелести. Говорят, профессуре тяжело давалось преподавание в нашей группе.
Впрочем, возможно, это только так говорят…

Но Булка была лучшей.
Булка была Булкой не потому что пухленькая – хотя и особой стройностью похвастать не могла. Но была такой тугой, словно накрохмаленной, и румянец тускло светился на круглых щеках – тот особенный румянец, присущий смуглым женщинам исключительного здоровья.
К тому же она была малюткой. А маленькие женщины вызывают у мужчин совершенно иные чувства, чем женщины высокие, это тогда уже все мы понимали – а чувство юмора у Булки было настолько отменным, что сразиться с ней в остроумии могли только Светка и преподаватель математики – и так они втроём пикировались, что мы надрывали животики, и можете себе представить, как все мы ждали математические пары.

Любимицей, любимицей группы была Булка – ну, и замуж она должна была выйти первой. Ан нет, не тут-то было.
Первой выскочила Инка. Признанная красавица группы, заводная и гибкая как цыганка. Там дело получилось как – парень Инки уходил в армию и, отдавая себе отчёт в том, что Инка вряд ли дождётся – зажал её однажды на сеновале и быстренько сделал ребёночка. Так Инка и обрела колечко на пальце и сдавала экзамены уже с огромным пузом. А на самом сложном экзамене, который только краснодипломщики сдавали без «шпор», а все остальные, и Инка в том числе, шла со «шпорами», туго примотанными резинками к её располневшим ногам под широким клетчатым платьем, обязательным атрибутом беременной – вот эти самые резинки вдруг лопнули, и «шпоры», аккуратно выписанные на вырванных из тетрадки листах, вдруг поползли из-под широкого складчастого подола, и красивым веером легли у её ног, как апогей апофеоза. И замерла аудитория, ахнул коридор, а учитель математики, специально пришедший «поболеть» за Инку и, конечно, Булку, уже готов был рвануть дверь аудитории на себя, чтобы встать грудью на защиту беременной ученицы.
Тут самая строгая преподавательница, принимавшая этот экзамен, помолчала, потом встала от кафедры, наклонилась к инкиным ногам, собрала все «шпоры», постучала стопкой по столу, чтобы улеглись листы в аккуратную стопку, затем взяла зачётку и вывела Инке жирную пятёрку. И потом взяла её за руку и провела к выходу из аудитории, раскрыв перед ней дверь и вложив (!) «шпоры» ей в руки. В этот момент даже учитель математики готов был аплодировать строгой преподавательнице. А мы? Что о нас-то говорить – мы с тех пор готовы были быть её рабами до смерти. Поскольку на эти «шпоры» стояла очередь из половины группы. И просто за исключительный гуманизм.

Так вот. После Инки замуж выскочило ещё пять девочек, но не Булка. И мы недоумевали.
И вообще удивились однажды, в тот вечер, когда нам выдали стипендию и мы побежали вскладчину в ресторан.
Вскладчину в ресторан бегать вообще было удобно. Из тридцати рублей стипендии мы выкладывали в общак десятку, собирались человек по десять, а десять человек это же уже сто рублей, страшные деньги. А на сто рублей можно заказать всего-всего на десять человек, и это выходило гораздо больше, чем если бы каждая отдельно заказала на десятку. Не знаю, почему так получалось, я до сих этого не понимаю. Но из ресторана мы возвращались сытыми, натанцевавшимися, слегка весёлыми от сухого вина (оно было самым дешёвым в ресторане) – и прильнувшими к роскоши, разумеется. А восемнадцатилетним сельским девушкам полезно иногда прильнуть к роскоши.
А на остальные двадцать рублей мы жили целый месяц, если не считать передач из дома, конечно. А если учесть, что почти все девочки были из села и передачи шли в размере трети кабана в неделю, пары куриц, мешка картошки на троих, трёх банок молока и литра домашней сметаны, не считая яиц, творога, зелени, фруктов, овощей и всяческих солений и варений – то жили мы, я вам скажу, неплохо.
А в тот вечер многоуважаемая Дора Мойсеевна, наша бессменная дуэнья, с которой договаривались мы о том, что она подождёт и не станет закрывать дверь ровно в одиннадцать, как полагалось – вдруг уснула. И мы вернулись из ресторана и поцеловали замок.
Нас было десять. Нам нужно было где-то переночевать. Поднимать крик и стучать в дверь не представлялось возможным, потому что в общежитии жила страшная, ужасно несправедливая и злобная комендантша. Поэтому мы быстро сменили дислокацию, сбежав в скверик напротив общежития и стали думать, куда бы нам пойти заночевать.

Но сначала следовало обсудить поведение Доры Моисеевны. Такого предательства мы ей простить не могли. А Дора Моисеевна к предательству ранее не была склонна. Взять хотя бы её имя и отчество. Когда евреи Советского Союза либо уезжали в Израиль, либо оставались и брали себе нееврейские имена – например, наш Игорь Борисович, если вдуматься, был когда-то Израилем Борисовичем, а Жанна Александровна оказывалась, если заглянуть вглубь веков, Любовью Абрамовной – то Дора Моисеевна, тогда ещё молодящаяся пожилая женщина по имени Фаина Абрамовна, тоже решила сменить имя-отчество. И стала Дорой Моисеевной.
Такого финта никто не мог понять. В чём подвох? В чём смысл?
Дора Моисеевна долго не признавалась, но потом сказала:
- Я никогда не была предателем своего народа! – и мы умолкли, сражённые великолепным еврейским пафосом и великолепным же отсутствием логики.

Закончив проклинать Дору Моисеевну вплоть до Фаины Абрамовны и аж до того колена Моисея, который водил народ пустыней сорок лет – мы выставили на повестку второй вопрос. Где нам ночевать.
И решено было позвонить Булке. В целях получения совета и пожеланий.
В конце концов, Булка была бессменной старостой группы. И отвечать за наш ночной залёт придётся в первую очередь ей. И отмазывать нас соответственно.
Тут же пара добровольцев сбегала к телефонной будке и вернулась в полном удовлетворении.
Булка не подкачала. На ночное приветствие и:
- Мы тут в ресторане это… А Дора Моисеевна это…
Булка тут же ответила:
- Щас, у мамы спрошу.
И через пару секунд кивнула в трубу – приезжайте, мол.
И мы поймали ночные таксомоторы, и, усевшись ради экономии на коленки друг другу, по пятеро в каждую машину, помчались на другой конец города, на глухой вокзал технического назначения, рядом с которым и стоял булкин дом.
По дороге мы вдруг начали обсуждать вопрос – а почему это Булка в последнее время не ходит с нами в рестораны? А была ведь первой в этом спорте. И вообще мы были уверены, что если для кого-то рестораны и дискотеки и создавались, то только для таких как Булка. Ну, ещё Инка.

Ответ пришёл тотчас же, когда, шушукаясь, сдавленно хохоча и толкая друг друга локтями, нажали мы на дверной звонок, и мама Булки, знавшая нас всех как облупленных, открыла дверь, махнув рукой к Булкиной комнате. Мы ввалились в небольшую эту комнатку и увидели Булку, сидящую в кровати и сонно ожидающую нас. Она была одета в ночную сорочку и сорочка эта мягкими складками ложилась на её кругленький большой живот.
Мама внесла нам чай и бублики. И мы тихонько сели и замолчали.
Это было невероятно.
Мы же видели её на парах ежедневно – она была такой же, в меру пухленькой, скорее тугой, но не толстой. Никогда Булка не была толстой!
Она ещё сегодня прыгала вместе с нами по ступенькам. И мини-юбочка, купленная у фарцовщиков за бешенные деньги, точно так же открывала булкины невероятно круглые идеальные коленки.
Живота не было! Не было живота.
Откуда же он взялся этой ночью?

- Когда тебе? – наконец-то задала вопрос Инка.
Она уже родила, она считалась взрослой женщиной и поэтому имела право задать этот вопрос первой.
- В августе. – ответила Булка.
- А почему вы не женитесь? – выдохнули мы.
Парень-то был. И мало того что был – он был на ней помешан. Он на руках её носил, он молился на неё, и все семеро мальчиков группы и все мальчики курса и старшекурсники и даже младшекурсники мужского пола, не исключая преподавателей вплоть до старенького учителя НВП, были с ним в этом единодушно согласны. Булку нельзя было не любить.
- Не сезон. – сказала Булка.
Все поняли. Но она сочла нужным разъяснить.
- Свадьба будет в селе. Надо подождать, пока будут свои помидоры, то-сё. Так дешевле.
И все девочки важно покивали. Девочки были из села и точно знали, когда свадьбы играть рентабельно, а когда не слишком.

- Я не понимаю… - сказала я.
Я недоумевала и потому не смогла молчать.
- Я не понимаю… - повторила я. – Ты так сильно утягиваешься. Это же опасно для ребёнка.
Я читала исторические романы, я знала, как опасна для ребёнка сильная утяжка.
- Ну, не может же она показывать беременность. – пояснили мне как маленькой.. – Это позор, если без мужа.
- Так распишитесь. Он же непротив. – снова сказала я.
- Они не могут. Нужна свадьба. – снова пояснили мне.
- Так пусть сделают маленькую свадьбу! – закричала шёпотом я, глядя на эластичный пояс, лежавший поверх мини-юбочки на стуле возле кровати.
Булка снисходительно на меня посмотрела и пояснила:
- Мы не можем маленькую свадьбу. Если мы кого-то не пригласим, люди обидятся. А большую свадьбу сейчас делать, так мы разоримся. надо подождать помидоров, огурцов и молодой картошки. И кабанчики подрастут.

Живот рос стремительно – и скоро Булка начала носить кофточки навыпуск. Мы все её прикрывали от взглядов, особенно мальчики. Надо ли говорить, что новость разошлась по группе мгновенно.
Я старалась следить, чтобы Булка всё время сидела. Она хохотала и просила меня не заострять на этом внимание.
А через пару месяцев нас всех позвали на свадьбу.
Мы зафрахтовали автобус, на лучшие места усадили любимых преподавателей и нелюбимую, но обязательную классуху с её мужем – и поехали далеко за город, горланя по дороге песни.
Очень сельские девочки предупредили нас, что там нужно будет петь народные песни и мы репетировали. Надо сказать, хор у нас получался вполне слаженным, поскольку сельская свадьба в группе была не первой, но седьмой - и даже девочки, приехавшие учиться из Беларуси, давно научились старательно выпевать:
- А я всьо дивлюся, де ж мая Маруся, а я всьо дивлюсЯ, де ж ти моя МарусЯ!

Свадьба была огромной. Наверное, пришло всё село. И когда мы спросили об этом у Булки, она утвердительно кивнула. Конечно, нас к ней допустили совсем ненадолго. У неё была своя работа и мы в этой работе только мешали.
Сначала нужно было поехать в сельсовет и там выстоять все длинные речи секретаря сельсовета, председателя сельсовета и председателя колхоза.
Потом свадебный эскорт поехал на кладбище, поклониться могилам бабушек и дедушек.
Потом Булка и жених долго стояли у ворот, пока мамы и папы, а также бабушки благословляли их иконой. При этом снова звучали речи.
Всё это казалось невозможным и невероятным, потому что живот у Булки уже был не большим, а просто огромным. Но форсу она не теряла и под широкое свадебное платье были куплены обязательные белые «шпильки». Я не представляла, как она стоит на этих шпильках и уже готова была молиться, чтобы её скорее усадили за стол.
Я вздохнула с облегчением, когда все сели за столы и начали перекусывать чем Бог послал. А Бог послал… Тот не бывал на сельських украинских свадьбах, кто не представляет, что может послать Бог на эти столы.
Кабанчики, говорите?
Кабанчиками там только разминались.
По столам плыли утки и гуси, кролик в сметане там даже едой не считался. Добивали народ котлетами, холодцом и голубцами, не считая салатов различного сюжета, начиная от зимнего оливье и заканчивая свежайшим помидорно-огуречным. Пирожки валились из корзинок прямо на соленья. Фаршированый перец туго стоял в глубоких мисках. Рыба носилась блюдами – зажаренная как целиком, так и кусками в соусе.
Молодая картошка с молодым же укропом манила нагло, и даже нас, пьяневших тогда от пробки сухого вина, соблазняли запотевшие бутыли, заткнутые кукурузными жопками, очень рекомендованные под эту картошку и под селёдку, стоявшую на каждом дециметре стола.
Но главным было то, что Булка наконец сидела. И все мы радовались этому – и уже родившие и даже не представлявшие ещё, что это за тяжесть – пузо, подпирающее рёбра.

Однако, это был только перекус. И вскоре начался обряд дарения.
Жених и невеста встали, встали боярин с дружкой. И начались речи.
Первым снова выступил председатель колхоза. Перечислив количество собранного зерна и выращенных голов коров в отдельно взятом колхозе, он перешёл к родным и близким жениха с невестой и собственно к жениху – ударнику коммунистического труда, зачитывая все блестящие характеристики этих, выдающихся, вне всякого сомнения, передовых колхозников. Флаг председателя колхоза подобрал парторг, начав с достижений партии и правительства и закончив результатами съезда Компартии. Далее говорил председатель сельсовета и агрономы, все трое. Булка уже давно стремительно бледнела.
Наш математик скрипнул зубами. Следующим должен был говорить он. Быстро встав и буркнув что-то о том, что Булка его любимая ученица и давай, скорее к учёбе, красный дилом ждёт - он быстро сел на место. Мы похвально кивнули, а сельчане подняли брови. Такой короткой речи они не ожидали. Зато классуха распелась не на шутку. Начав с того, как она впервые увидела Булку и тут же поняла, что это будет лучшая староста, она далее увлечённо пела о том, какая правая рука у неё Булка в нелёгком преподавательском труде.
Мы хотели убить классуху, впрочем, в этом желании ничего нового не было, мы всегда хотели её немножечко убивать. Её муж заметил это и дёрнул её за рукав.
От группы должен был выступать Юрка. Он тоже не подкачал. Оттарабанив скороговоркой, как мы все любим и ценим, Юрка попросил Булку звать, если этот тип будет её обижать. Жених грустно всхохотнул. Он уже давно поддерживал Булку, делая вид, что просто нежно её обнимает.
Сельчане ещё больше удивились. От городских студентов они ожидали большего красноречия.
Далее поднимались по очереди многочисленные родственники, крёстные родители и соседи, и крёстные родители соседей, и в седьмом колене дядья и тётки. И каждый произносил длиннющую речь с пожеланиями и напутствиями, словно и впрямь верил, что эти пожелания и напутствия кто-то из молодых слушает и принимает во внимание.
Булка бледнела и шаталась. Они стояли – все остальные сидели. Булкина сестра пробралась за спинами сидящих и ткнула дружке в руки тапочки, постаравшись сделать это незаметно. Дружка пожала плечами – не могу, мол, портить картину.
Тогда сестра нырнула под стол и там переобула Булкины распухшие ноги. Но это уже мало помогало. В какой-то момент у Булки потекли по щекам слёзы, и люди за столами тоже прослезились – вот, мол, как пробрала молодую очередная речь!
Булка маякнула глазами маме – не могу уже. Жених тоже сурово смотрел на мать невесты – решайте, мол, не дело это, не дело.
Но мама Булки только покачала головой
- … же не думай! … уважить людей. – донеслось к нам.
И передала дружке ватный тампончик, которым та взмахнула перед булкиным носом. Потянуло нашатырём.

Мы давно уже сидели, потупив лица в столы. Математик продолжал скрежетать зубами, мальчики держали кулаки сжатыми.
А обряд дарения продолжался, а люди произносили свои бесконченые речи…

После последней речи жених с невестой поклонились, извинились перед присутствующими и вышли. Булка изящно вышагивала, снова обутая в свои «шпильки», перед порогом она покачнулась и жених ухватил её на руки.

- Пятнадцать минут максимум! – сердито заявляла шедшая сзади мама Булки. – И к гостям.

Полежав пятнадцать минут, Булка снова вышла к гостям. Её ожидал обязательный танец. И долгих два дня свадьбы.
Мы уехали наутро.
Мы ехали в автобусе тихо. Никто не пел про Марусю и про Галю.
- Ну, тут ничего нельзя было сделать. Такие законы. – сердито сказала Инка, шмыгая носом.

А уже спустя несколько лет я прочла у Фитцджеральда

........ «Странно иногда получается в жизни. Я помню, перед самой войной мы жили в Берлине — это было незадолго до смерти мамы, мне тогда шел четырнадцатый год. Бэби, моя сестра, получила приглашение на придворный бал, и в ее книжечке три танца были записаны за принцами крови — все это удалось устроить через одного камергера. За полчаса до начала сборов у нее вдруг жар и сильная боль в животе справа. Врач признал аппендицит и сказал, что нужна операция. Но мама не любила отказываться от своих планов; и вот сестре под бальным платьем привязали пузырь со льдом, и она поехала на бал и танцевала до двух часов ночи, а в семь утра ей сделали операцию.»
(Фрэнсис Скотт Фтцджеральд, Ночь нежна) .........

и знаете – я восхитилась этой аристократической матерью.
Я её, безусловно, порицала – но, порицая, всё же восхищалась её упорством и целеустремлённостью.
И потом, когда мои дети говорили мне, что для них нет преград, потому что преград не было для меня, и я этому их учила – я всегда вспоминала этот отрывок. Порицая и восхищаясь вкупе.
И только спустя годы я вдруг вспомнила эту сельскую свадьбу и снова перечитала отрывок из Фитцджеральда.

- Мда… - сказала я.
Значит, если все присутствующие тогда на свадьбе, включая самых близких (ну, кроме нас, конечно), были согласны с происходящим – значит, эти люди всё делали правильно?
Утягивали животы, скрывая беременность, потому что стыдно показывать, но расписаться невозможно, потому что помидоры не поспели, и надо ждать помидоров. И потом стоять, рискуя потерять ребёнка – потому что сесть нельзя, надо уважить людей.
Что в этом? – величайшее мужество или величайшая глупость?
Зависимость от законов, придуманных и созданных людьми – или независимость в своих решениях, потому что ведь все эти решения люди принимали сами.

Как сделать, чтобы не было преград в твоей жизни и в жизни твоих детей – идти на беспримерное мужество, соблюдая дурацкие законы или нарушать эти законы, ставя во главу угла себя и своего ребёнка?
У меня есть ответ на этот вопрос. Но я вам его не скажу.
Обратимся к классику

........ «Выходило, что жестоким быть нужно; самые симпатичные люди жестоки по отношению к самим себе.»
(Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, Ночь нежна) .........