lenta_ua

… Дорога влево потакает злу,
Дорога вправо перечит судьбе.
Я выбираю прямую стрелу -
Я выбираю дорогу к себе.
(Зимовье зверей)…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГРОЗА РАЗВЕДКИ ВОВА

- Ах, лента за лееентою, набої подавай! – пели Рита и Санди во все свои меццо и чистый сопрано.
- Вкраїнський повстанче, в бою не відступай! – гудела я прокуренным контральто, фальшивя и отставая, как обычно, на такт.
Включённый планшет, отважно сражаясь с морозом, хрипло гнал музыкальное сопровождение, группу ударных обеспечивали наши топающие в ритме или как получится, ноги.
Перкуссия время от времени включалась из-под грязного брюха Умки - Т-4, Фольксваген.
Оттуда же, из-под раненого умкиного пуза, торчали две пары ног.
Перкуссию и лёгкий приглушённый мат на бэк-вокале осуществляла мужская группа хора – Паша и неизвестный.
Концерт происходил зимним вечером. Стремительно смеркалось, так что скоро в нашей партитуре должна была вырисоваться отчётливая виолончельная партия ночи.
Затерянное в луганских лесах, но приближённое к фронтовой передовой, село удивлённо прислушивалось к повстанским нашим песням и на всякий случай поплотнее захлопывало двери своих домов.

… ДВА ЧАСА НАЗАД
Мы подъехали к медицинской волонтёрской составляющей сектора… не важно, какого сектора.
Рита правила Умкой, Паша растирал повреждённую спину, Санди и я держали правые руки согнутыми.
В локтевых наших сгибах мусолились ватные тампоны. Предполагалось, что тампоны должны сдерживать стремительный ток крови и всё такое – но кровь почему-то упорно не останавливалась и время от времени таки генерировала стремительный свой ток.
К машине шагали медики. Шагали быстро и несколько встревоженно, кажется, они собирались взять Умку в окружение.
- Простите. Выходить не будем. Плохо. Только что внутривенные. Ей гормональное, упало давление, мне просто болеутоляющее. Простите. Посидим здесь, хорошо? – вялой скороговоркой поясняла я.
Медики быстро и понимающе кивали, вглядывались в глаза, тянули пальцы к пульсу.
- Сердце.
- Замерить сахар.
- Здесь пониженное.
- У этой аритмия.
слышалось отрывистое и малопонятное.
- Девочки, да уже всё хорошо. Нам бы только… - заплетающимся языком пыталась я оправдать наше плачевное состояние и как-то остановить эту блиц-диагностику.

Почему-то было очень неловко. Словно мы отрываем занятых людей по пустякам.
Будто мы вызвали врача на дом, а температура упала до нормы, и кашель прекратился. И нам теперь так неудобно, как неудобно бывает воспитанным людям, крикнувшим «На помощь!» при виде наползающей на солнце тени, и тут же обнаруживших, что это ветка. Просто ветка прикрыла на время свет солнца.
Или, как в данном случае – просто рой звёзд высыпал ровно и быстро на небо. И следовало торопиться, и бояться нужно было только одного – чтобы какие-то из звёзд не оказались вдруг движущимися…

… «Дороги, которые нас выбирают,
Дороги, которые смеются нам в лицо.
Дороги, дороги - без просвета и края.
Одним дорога - млечный путь,
Другим - трамвайное кольцо.»
(Зимовье зверей)…

… ЧЕТЫРЕ ЧАСА НАЗАД
Мы сидели в кафе «Киев»
Кафе «Киев» находится, как ни странно, в Авдеевке. И с некоторых пор мы очень любим сказать небрежно вслух:
- А сейчас мы едем в «Киев».
и злорадно наблюдать, как пугаются непосвящённые окружающие – как? Уже в Киев? А маршрут? А вы же говорили, ещё пятнадцать точек?
Кафе «Киев» мы открыли для себя случайно, и случайность эта была судьбоносной – так дёшевы и качественны оказались подаваемые там блюда. Так быстро и славно там могли приготовить, чуть позвоним мы:
- Танечка, нам срочно нужно на роту того-сего. Мальчики давно не ели вкусного. Решите сами, что именно.
И ровно через два часа мы имели того-сего, и именно на роту. И всё было упаковано качественно, а приготовлено так, что, говорят, даже бои на время прекращались – сепары алчно принюхивались к запахам, которые плыли над Промкой.
Говорят, некоторые подползали и сдавались в плен. Лишь бы дали отведать тех котлет и отбивных, тех дивных пирожков, не говоря уже о салатах, рецепты которых любовно находимы и коллекционируемы поваром «Киева», и горе тому, кто попробует испросить рецепт салата – на єтом моменте кафе вставало нерушимой стеной. Нам предлагались новіе блюда, да хоть бы тот же салат в добавке, а вот хотите ещё порцию? – но не рецепт.
Мы знаем, о чём говорим. Мы пробовали и испрашивали. Тщетно. Рецепты не дарились и не продавались.
И это было правильно, и вызывало уважение. Нам ли не знать, что такое военная тайна.

Любовь и уважение наше кафе «Киев» и Таня собственно заслужили ещё вот чем.
Сидели мы как-то в «Киеве» с бойцами, которых удалось выдернуть из Промки. Выдернуть и накормить – сами понимаете, каша и тушонка дело-то, конечно, хорошее, но почему бы не солянка, раз она здесь так вкусна, раз у бойцов есть час до выхода?
А где солянка, там и отбивные, и дальше по меню, не забыв о компоте, который там особенно хорош.
И так диссонансно, но впрочем, гармонично, выглядело это чистенькое и уютное кафе по сравнению с местностью в километрах двух от него, где разрушенные стены, и шпалы в кружево от пуль, где Валера – имя личное и нарицательное, и даже название биологического вида, поскольку Валеры на промзоне, говорят, обладают особыми размерами и интеллектом.
И если вы ещё не поняли, кто такие эти Валеры на авдеевской промзоне – не надо вам и понимать.

Входная дверь скрипнула и в кафе ввалилось Нечто, одетое в украинский пиксель.
Нечто шаталось, за спиной имело драную котомку, к которой пристроилась местная собачка.
Предприимчивой собаке удавалось время от времени выдернуть из котомки сосиску. Остальные сосики красивой гроздью вываливались и свисали из котомки, едва не волочась по полу. Но собака терпеливо преследовала выбранную дичь и верила, что рано или поздно тело, израненное алкоголем по случаю дембеля, свалится, и все сосиски достанутся умной собаке.
- Военным не наливаем! – вскинулась наша Таня, и, грудь вперёд, воинственно и бесстрашно пошла на пиксельное Нечто.
- Шо, не? – всхлипнуло Нечто.
- Пошёл вон отсюда. – гневно шипела Таня, и гнев был неприкрытым, и был он равен нашему гневу.
Пиксельный пьяный дембель выпал из дверей и побрёл по ступенькам вниз. Таня повернулась к нам. Грудь вздымалась, глаза были прищурены. Мои, прищуренные от злости, глаза выглядели так же.
- Зараз розберемось. – поднялись из стульев и вышли за дверь наши бойцы.
Злость и стыд бойцов шла в унисон с нашей злостью. И нашим стыдом.
И здесь мы далее не будем рассказывать о печальной судьбе пьяного дембеля.
Такое тоже бывает, чего греха таить. Но Тане и всему «Киеву» это решение зачлось в плюс. И кафе было избрано нашей очередной проверенной точкой питания на фронтовых дорогах.

… итак, мы сидели в кафе «Киев».
Мы только что влетели сюда, сделав предварительный звонок – и горячий бульон уже ждал нас. Таня хлопотала, я тревожно поглядывала в телефон – ожидался звонок от Грозы Разведки.

Гроза Разведки Вова - известный шалопай на самом деле. И временами я получаю укоризну от коллег за то, что слишком его балую.
Я пытаюсь оправдываться и возражать, но, держа Грозу Разведки Вову в строгом тоне, на самом деле я ни в чём не могу отказать ему. И вот почему.
Когда мы познакомились с Грозой, ему было девятнадцать лет. И всё, на что он жаловался – на плохого командира, который не разрешает стрелять, «потому шо перемиріє, а як же не стріляти, коли вони самі на нас стріляють, так що, їм можна, а нам нє? І нащо це перемиріє придумали, чорт зна що, а не перемиріє! І стрілять не можна.»
Теперь Грозе Разведки Вове уже было целых двадцать лет, но взгляды на перемирие не поменялись. Как не поменялись взгляды на контракт «конєшно шо контракт, а чого ж би я ще сюди прийшов? Балакать з ними, чи шо?»
Теперь-то вам понятно, почему я не могла отказать Грозе Разведки Вове ни в чём. Ну, или почти ни в чём. И, тревожно поглядывала на телефон, ожидая звонка от него «так ми вже скоро будем тута, міні дали машину, я ж так і сказав, шо до волонтьорів їду, а командир не зміг виїхать, ну, так ото ж мене самого і послав…»
- Скорее, скорее, Вова уже на подъезде. – торопила я команду, обжигаясь горячим бульоном.
Санди положила ложку и быстро вышла за дверь.
Мы тревожно переглянулись. Подождали немного, и Паша пошёл следом.
Санди нашлась у входа. Она лежала у порога, сползя перед этим по стене.
- Обморок, просто обморок. – успокаивала я всех, и в первую очередь себя. – Сейчас в больницу.
Но тут зазвонил телефон.
- Не надо. – твёрдо сказала Санди. – никаких больниц.
И я с облегчением вздохнула.
Наверное, я плохая мать. Но Гроза Разведки сейчас был важнее, чем обморок у Санди.

… «Лицо Акулы Додсона выразило глубокую печаль.
- Ты не поверишь, Боб, - вздохнул он, - как мне жаль, что твоя гнедая сломала
ногу.»
(О Генри)

К тому же мы рванули на Девятиэтажку, а там, я точно знала, можно всё решить на уровне трёх этажей одного подъезда.
- Это Вове. Это местному врачу. А я побежала на третий этаж. Вову держать до моего появления. Хоть свяжите. – распорядилась я.
На третьем этаже размещалась заветная квартира, одна из немногочисленных жилых квартир этого дома – я нервно стукнула в дверь, потом рванула её на себя.
- Здравствуйте. Я Диана Макарова. У нас терапия, ничего серьёзного, просто обморок и головная боль, ещё слабость. Нужно просто померить давление….
- Здравствуйте, Диана. Мы же знакомы. – ответили мне люди одной из групп Хоттабыча.
И то верно. С кем из этих групп я не знакома? – упомнить бы все их имена и позывные.
И вскоре мы уже неслись в реанимационной, и я кричала в телефон:
- А когда появится Вова, держать к моему приезду! Связать и держать!
Похоже, Гроза Разведки Вова действительно дорог мне.

… а в общем и целом так и получилось, что вскоре нам сверлили вены и впускали туда целительную жидкость. На действии которой мы и продержались до следующей станции АСАПа.
На следующей станции АСАПа нас уже очень просили никуда не ехать дальше – но разве это было первое место, где нас просили остановиться?
Остановиться и в госпиталь нас просили и на предыдущей станции АСАПа.
Наверное, я плохая мать. Пожалуй, я даже плохой командир. Но я только встряхнулась, крепче сжала локтевой сустав, прижимая к вене тампон, и взмахнула рукой:
- Рита, вперёд. Ты одна в экипаже остаёшься невредимой. Вывози, Рита!

… «Лицо Додсона мгновенно изменилось - теперь оно выражало холодную жестокость и
неумолимую алчность. Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда
лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома.
- Пусть платит один восемдесят пять, - сказал Додсон. - Боливару не снести двоих.»
(О Генри)…

Впереди было ещё три точки, вечер, надвигающийся холод, и…
… и несколько моих ошибок.