![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nazavzhdy posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
lenta_uaВпервые попадая в дом, ты видишь шляпы.
Шляпы повсюду. Перья в тульях.
Горбятся вешалки под гроздьями шляп, беретов, кепок, треуголок – и ты поймёшь, что здесь живёт Безумный Шляпник.
Под вешалками связки мечей. Мечи стоят в подставках для зонтов, деля их с зонтами дружно и непосредственно. Подставки сделаны из гильзовых останков от Града. И ты уже ничего не понимаешь в убийственной эклектике.
Так кто же здесь живёт на самом деле, какой сумасшедший воин, с голым мечом ушедший на поле боя против Градов?
Боромир, Арагорн, Финрод или Белый рыцарь, вечно падающий с лошади?
Кстати о Белых рыцарях - двери в комнаты венчают кэрролловские надписи:
«ЛОГОВО БАРМАГЛОТА»
«ВСЯ КОРОЛЕВСКАЯ РАТЬ»
«АГОНИЯ В ВОСЬМИ ВОПЛЯХ»
и внезапно – «НЕ ВКЛЮЧАТЬ, РАБОТАЮТ ЛЮДИ!»
Люди работают, что непонятно? – и ты идёшь дальше.
Дальше идёшь ты в удивлении – повсюду сундуки, корзины. Сундуками служат как собственно сундуки, так и бывшие ящики для боеприпасов, в отличие от корзин, которые корзины как корзины, правда, заполнены они грузом лёгким, сухим, степным – травы в мешковине, сшитой наспех, грубой наощупь и на взгляд. Нежные фарфоровые куклы грациозно сидят на мешковине, гармонично соревнуясь с грубостью конопляной ткани и стеблями лозы.
На стенах знаки:
«ТУДА»
«СЮДА»
«ЗДЕСЬ»
«ВНИЗ» - но стрелка указующая почему-то вверх
«ВХОД В СТЕНУ» далее прочтёшь, но в стену не пройдёшь, как ни пытайся. Тупик в стене. И заподозришь ты, что вход – он существует, но, кажется, для этого необходимо знать какое-то секретное слово.
Возможно даже на гномьем языке. Или на квенье. Или разгадку вечной загадки Кэрролла «Чем ворон отличается от конторки?»
Конторка тоже есть и это никого не удивляет.
На полках фотографии, стихи в рамках и гильзы от патронов. Осколки от снарядов. Внезапно снова – муляж мины.
Голое дерево в ведре стоит зачем-то. В сухих ветвях ажурная белая клетка. пустая. За деревом кораблик на окне. Платье шёлка и древнего покроя на вешалке - и начинает вдруг казаться, что царственная Галадриэль сейчас сюда вернётся, величаво ахнет от радости, найдя забытое платье (вы знаете, эти эльфийки такие рассеянные) и снова скроется в зарослях, небрежно взмахнув шлейфом и прихватив зачем-то минный муляж – и зацветёт сухое дерево в ведре.
А кораблик – это просто эльфийская бесконечная память как мечта о Валиноре…
Здесь, кстати, заросли повсюду. В дом входишь как в оранжерею.
Как в маленький дворик мечты Алисы Линделл. Или как в уменьшённый Лориэн.
Одна забредшая певица однажды долго ходила по дому, разглядывая цветы в горшках, сухие деревья, бутыли тёмного стекла и сундуки. Затем вскричала радостно, объяснение нашед:
- Я поняла! Вы ушли сюда, практически за город и занимаетесь эльфизмом! Чистым эльфизмом… - и завистливо вздохнула.
А мы идём дальше, ещё не нашед объясненья.
Повсюду свечи – толстые, оплавленные. Не новенькие свечи для антуражу, а действующие, рабочие, местами перекошенные оттого что воск потёк внезапно в едином русле, куда-то в сторону.
На стенах фотографии войны, шевроны в рамках и какие-то странные штуки. Тоже в рамках и под стеклом. К одной тебя направят – здесь штука похожа на кусок брезента с заклёпкой.
Так и есть.
- А это всё, что осталось от палатки второй сотни. Палатка сгорела после штурма. Помните? – тебе скажут, ты быстро-быстро покиваешь.
Ты можешь помнить пожар Майдана, или не помнить. В зависимости от того где ты был в феврале энного года. Нашей эры.
Не бойся, у тебя не спросят, где ты был. Ты мог быть где угодно, как и эти странные люди, живущие на островке смешанной памяти Безумного Шляпника.
Или домика-норы Фродо, вернувшегося из долгой дороги. Со странной войны – войны, невиданной и немыслимой для хоббитов из Шира.
Войны, начавшейся одним вечером, да-да, как раз тогда, когда зашёл на ужин к Фродо гномий отряд.
Ты слушай эту историю. Не убегай, не торопись – а если убегаешь, будь осторожен. Ты можешь споткнуться у входной двери о гильзы, мечи и шпаги. Можешь запутаться в оборванном и выцветшем шёлке фронтовых знамён – а если совсем не повезёт, ты можешь даже задеть бегущими ногами пушки Феанора.
Однажды Феанор забыл у нас свои пушки, и долго потом они стояли у порога, и спотыкались о них все, пока нёс службу Феанор на баррикадах второй сотни Майдана.
Однажды об эти пушки споткнулся Торин Дубощит, гномий король.
Ты слушай, слушай. Не удивляйся, просто слушай…
…………. об этой фуре помнили долго.
О ней даже ходили легенды, и я посмеивалась, слушая эти легенды. Со временем они разрастались, как и положено легендам, и уже становилось понятно – кто только на Майдане не прятал эту фуру. Кто только её не защищал и не разгружал.
Одну из самых загадочных фур Майдана.
Я расскажу вам, кто её прятал. Кто разгружал её, зайдя однажды в дом то ли эльфийский, то ли хоббитский, под предводительством Гэндальфа Серого – и не без Торина Дубощита.
Тебе, Торин, я посвящаю свой рассказ.
… мы ехали домой.
Мы возвращались из Майдана – прокуренные дымом, пропахшие бензином, просмоленные запахом свободы.
Мы закончили очередной день забега по поставкам Майдану – мы и были поставщиками. Не волонтёрами, тогда это словцо звучало не так уж часто. Поставщиками называли нас – нас, волонтёров Майдана.
Мы привезли в тот день очередную партию:
- бронежилетов
- продуктов
- носков, трусов
- медикаментов
- электрошокеров
- ножей
- бейсбольных бит
всего, что как-то могло вооружить Майдан на случай штурма.
того, что как-то могло защитить Майдан.
Мы возвращались в тёплый дом, чтобы поспать в нём несколько часов – среди цветов и мечей, среди семейных фотографий и фарфоровых кукол.
Мы возвращались, чтобы чуть отогреться – и снова в бой. Где два бронежилета на хрупкие плечи, под шубку или пуховик, и, безмятежно улыбаясь, проезжать милицейские кордоны перед Майданом. Туда, к нему, в запах Свободы. Там сбросить броники в чёрные руки майдановцев – и снова на выезд, на добычу противогазов, экипировки, медикаментов и всего, что попросит сейчас Майдан.
- Леди, вы на Майдане? – прозвучало в телефоне.
- Нет, только что оттуда. – ответила, пробуждаясь от усталости. – Что нужно?
- Нужно встретить фуру.
О Боги, фуру. Какую фуру? Что в фуре и зачем?
Фура из Львова, мне объяснили. Прошла дороги, въехала в Киев – и тут её поймали.
Фура ушла и спряталась в подольском дворике – о Боги, и где они на Подоле смогли найти дворик, что спрячет целую фуру?
Но факт есть факт – фура на Подоле, прячется. Долго стоять нельзя, в доме стукачи – и фуре срочно нужно уезжать. Куда, неизвестно. На Майдан не пробьёшься. Следовательно, фуру нужно принять, разгрузить, перепрятать груз и частями переправить на Майдан. И это сделать просят именно меня. По той простой причине, что у меня домик и двор с сараем, и вообще…
Что в фуре? – предположительно экипировка.
Сон сняло слово экипировка. Экипировку ждал Майдан давно. Там могли быть:
- бронежилеты
- наколенники, налокотники
- форма
- очки баллистические
- дубинки и биты
- берцы
и может быть…
ну нет, а если…
А вдруг оружие?
И это было счастьем. Счастьем надежды для беззащитного Майдана, который к тому времени уже перекормили баснями о спрятанном оружие афганцев, о спрятанном до поры оружием штаба.
Но даже если просто экипировка – счастье.
И я сказала да. У меня просто не было другого выхода.
У меня не было другого слова. И я сказала да.
… фура ждала где-то неподалёку от домика, который мы снимали тогда. На Виноградаре, на самой на окраине бунтующего Киева. Фуру направили сюда из Подола, фура нашла улочку, дом – и уползла в сторону, маскируясь в ожидании нашего приезда.
Мы подъезжали на такси. Таксист был свой. А может, и стукач. Но, судя по тому, что нас ещё не отслеживали – не стукач.
Отслеживали всех, кто так или иначе оказывался при поставках Майдану. Мы под колпак тогда ещё не попадали.
А может, попадали, но ещё не знали.
Фура стояла в соснах. На линии наших домиков заканчивался Киев – дальше лес. Тёмная безлюдная улица – напротив лес.
Увидев наш заезд, фура включила фары и начала разворачиваться. Тут же проснулась тёмная улица.
Одновременно включились фары нескольких автомобилей Автодозора – оказывается, они тоже прятались в ожидании нас в тёмном сосновом лесу. К нашему домику подъехали и выстроились, как по команде невидимого и молчаливого командира, несколько автомобилей. Из них высыпались цвет и гордость Майдана – дюжина боевых орлов в полной экипировке (мультикам, наколенники, налокотники, балаклавы, шлемы, биты в руках – ой, мама…) и немножко автодозоровцев в штатском.
И из соседнего дома демонстративно вышел сосед – этот точно был стукач, мы уже знали – и так же демонстративно, с громким чпоком открыв банку пива, он занял пост наблюдателя. Одновременно, как по команде, включился свет практически во всех домах длинной улицы плюс-минус километр. Захлопали створки окон и двери балконов.
Галёрка занимала места согласно купленным билетам.
- Ой, мама… - прошептала Санди, давя смех.
- Ой, б….… Как же мы припаркуемся? – матюкнулся таксист.
- Мда… Интересно, какая это сотня? – пробормотала я.
Надо было срочно действовать.
Я выскочила из машины и кинулась на шею самому гражданскому из сотенных, начав концерт под девизом «Узнаю брата Колю!»:
- Вася, братишка! Привет! – громко говорила я, целуя его небритые щёки. – Как добрался?
- Я не Вася. – охренев, отвечал он мне.
- Заткнись, идиот. Сегодня ты Вася. – сдавленно прошипела я.
Припадая к его могучей груди, добавила деловито:
- Так. Фуру в сосны. Пусть ждёт распоряжений. Остальные заходят тихо. Как понял?
- Понял… - пребывая в той же стадии ошеломления, заверил он.
Санди, похохатывая, прошуршала мимо, дыша духами и туманами. За ней потянулась цепочка сотенных и автодозоровцев. И это было правильной тактикой. За Санди всегда тянется шлейф эдаких рыцарей. Редкий рыцарь пройдёт мимо Санди, чтобы не потянуться следом.
Парни шли на цыпочках, входили в дверь, спотыкаясь о пушки Феанора, пытались разуваться в крохотной прихожей, но там их уже поджидала бдительная Санди и разворачивала в большой зал.
- Бегом, бегом. Некогда и негде раззуваться. Нам нужно быстро прекратить концерт. Тут соседи стукачи. – быстро вводила их в курс дела Санди.
- Ага… - осеняло парней и они цепочкой, практически становясь на цыпочки своих могучих берцев, втекали в зал, окна которого выходили на безопасные и тёмные сады и огороды.
Здесь первые остолбенело стопорились, оглядывая наш обычный эльфизм – мольберты, сундуки, мечи и рыцарские латы у входа – но тут же пробкой вталкивались в комнату, подталкиваемые следующей партией вошедших.
Подталкиванием руководила я, стоящая у входа – Санди рулила в главной комнате, рассаживая орлов вокруг огромного стола.
Таксист вошёл последним и прошептал:
- Стоит, сука. Пиво пьёт.
Я кивнула и обратилась к вошедшим:
- Итак, прошу внимания. – все замолчали, я продолжила. – Соседи стукачи. Нам нужно их как-то успокоить. Пока фура не подъехала, нас как бы нет. Вас много, к нам не сунутся. Но нужно обождать, пока шестёрки уйдут по люлям. Поэтому сейчас мы сидим тихо и пьём чай. Когда всё успокоится, мы разгружаем фуру. Все поняли?
- Поняли… - ответил самый мелкий, и я поняла, что он самый старший.
А самый крупный мягко улыбнулся. Я с удовольствием его осмотрела.
Отличная экипировка, отличная. Я уже знала эти наплечники и наколенники. Их носили беркутовцы. Трофейная экипировка была у парня, с удовольствием отметила я.
Он первый снял балаклаву. Да он её, похоже, и вовсе не носил.
- И что нам делать? – спросил автодозоровец в гражданском.
- Пить чай и осматриваться. – ответила я. – А вот и чай.
Санди входила в комнату, с трудом держа поднос в руках. С грохотом опрокидывая стулья бросились навстречу ей ближайшие рыцари.
Кто-то задел мольберт – мольберт обрушился, картина, стоящая на нём, упала на ажурные клетки, свечи, стоящие в клетках, весело раскатились по полу. Те, кто ещё сидел, ринулись поднимать свечи и клетки – широкие плечи задели коллекцию часов, висящих на стенах – одним словом, вечер переставал быть натянутым, всем стало страшно неудобно, но весело.
- Что-то мне эта картина напоминает. – задумчиво сказала Санди, и взгляды присутствующих устремились на неё.
- Хоббит. Первая сцена. – проворчала я.
- ну да! – вскричала Санди. – визит гномов и Гэндальфа к Фродо!
Часть ребят осмотрела себя, нас, окружающую обстановку и расхохоталась. Свои ребята, поняли мы. Читали книгу или хотя бы кино смотрели.
Другая часть вежливо поулыбалась. Ничего, они потом кино посмотрят, подумали мы. После Майдана посмотрят.
Самый мелкий сохранял твёрдость духа и отслеживал обстановку за окном. Таксист хохотал.
Самый крупный, в беркутовских трофеях, мягко и славно улыбался, оглядывая гномий отряд в гостях у Фродо. Большой ручищей нежно брал белую чашку в руки, пил чай. И я запомнила эту картину.
Постепенно угасали огни на улице. Наконец выпил пиво сосед-стукач и ушёл спать. Фура подъехала медленно и тихо, не включая фар – и мы начали разгрузку.
Ящики, заполненные фруктами, мешки с тёплой одеждой и продуктами вносились и устанавливались во все четыре комнаты небольшого, в принципе, домика. Горы вещей и еды для Майдана вырастали, закрывая и поглощая наш привычный эльфизм.
С каждым новым внесенным ящиком или мешком суровел наш гнгомий отряд. Экипировки не было. Была обычная продовольственно-вещевая фура для Майдана. Пусть даже с апельсинами – но нам нужна была экипировка.
Командир подошёл ко мне и шепнул:
- Одиннадцать армейских ящиков во дворе.
Я вскинулась:
- Немедленно вносите. На кухню и в ванну.
Одиннадцать армейских ящиков, тревожно и сладко пахнущих смазкой, быстро вплыли и встали стеной в кухне и в огромной нашей ванной. Алчно скалясь, вооружившись инструментом, подошли к ним гномы. Тихо стало в домике. Мы с Санди тоже замерли и не дышали.
Тихо и быстро были сорваны скобы на верхнем ящике. Поднята крышка…
- Противогазы… - простонал гномий отряд.
Одиннадцать ящиков противогазов прислал нам Львов. Противогазов, которых уже и так было полно на Майдане. Противогазов, за которые ещё недавно мы душу бы продали – а теперь нет. Теперь противогазы были. Плюс эти одиннадцать ящиков. За которые уж точно могли посадить и меня, и Санди, и всех, кто оказался в этом домике.
Тогда сажали даже за склады продуктов для Майдана – а тут противогазы. И я бледнела, прикидывая, что же мне делать.
… а гномьему отряду надо было уходить.
Уходил также тот, кто договаривался со мной о фуре.
Уезжали автодозоровцы, обещая приехать завтра.
Оставались мы – я, Санди, приехавшая из Майдана Тигра и мой муж. И продукты, тёплые вещи из фуры – заполнившие домик до потолка.
И самое страшное – одиннадцать ящиков противогазов.
Расеянно прощались мы с гномами. Деловито прощался командир, виновато и мягко улыбался нам самый крупный, тот, что в беркутовских трофеях.
- Вы такой красивый. – внезапно сказала я.
- Да. – радостно подхватила Санди. – Мама, он Торин Дубощит этого отряда, правда?
- Правда. – сказала я улыбаясь.
Торин Дубощит страшно застеснялся. Он даже покраснел. Но было понятно, что он согласен с нами. И он знает, что он такой красивый. И даже знает, кто такой Торин Дубощит.
Он обнял Санди, поцеловал руку мне и уходя, ещё раз оглянулся и споткнулся о пушки Феанора.
Мы засмеялись, а Торин Дубощит снова застеснялся и попросил звать его, если что.
Я покивала. И, обождав, пока закроется калитка, я начала серию звонков.
Если что могло случиться каждую минуту. И вскоре по моему вызову в доме появились Тим, Искра и Фин.
Тим и Фин умчались на Майдан, договариваться о переправке противогазов. Самого страшного.
- Нет, мама. Они просят дождаться хотя бы до утра. Они сейчас нам не помогут. Нет транспорта. – позвонил Тим из Майдана.
- Я поняла. Ну, за работу? – сказала я Тигре и Искре.
И далее полночи мы хватали мешки с тёплой одеждой, выносили их по морозу в сарай, открывали лаз в погреб и вытряхивали прямо вниз, в глубокий погребной ход. Внизу работал Тим. Он распределял одежду ровным слоем по подвалу, оставляя место для противогазов.
Пустые мешки были нужны для противогазов. Мы вскрывали визжащие металлические ленты, опоясывающие ящики, выгребали противогазы, сбрасывали в мешки, снова несли в подвал и прятали их под толстым слоем тёплой одежды.
Пустые ящики относились в конец огорода и устанавливались штабелями.
Пустые ящики – это пустые ящики. Попробуй что-нибудь инкриминируй.
… фура перевозилась месяц.
Месяц вереница автодозоровских автомобилей выстраивалась к нашему домику и увозила – вначале мешки с противогазами, затем скоропортящиеся продукты, затем тёплые вещи и продукты длительного хранения.
Фура попала в правильные руки. Я знала Майдан – и знала, куда и что направлять.
Несколько ящиков с фруктами и мешком продуктов, а также тёплого ушли в сотню, где служил наш гномий отряд.
- Спасибо, девочки. – позвонил нам Торин Дубощит.
Мы не встречались на Майдане. Нам некогда было встречаться. У всех были свои дела.
Он служил Майдану, как и мы – и служба наша была разной, но одинаково верной.
… когда настал последний день атаки Майдана, мы все были там.
Санди и я успели с грузом. Мы успели сделать три ходки, и последняя была уже перед самым поджогом палатки второй сотни.
Тигра и Фин мотались в чапаевской коннице Автодозора, и их машина поймала пулю титушок.
Искра был ранен во время атаки второй сотни.
Феанор выносил раненого Духа из загорающегося здания Дома Профсоюзов.
Тим, взмахнув мне рукой, уходил в пылающий Дом Профсоюзов, искать живых и выносить мёртвых.
Я эвакуировала Дом Профсоюзов и сортировала медикаменты во дворе Михайловского монастыря. Время от времени я возвращалась на Майдан – я бегала по пятачку последней свободной земли бунтующего Киева, заглядывала в лица мёртвых и живых – и я искала тех, кого я знала.
И каждый, в чьё лицо я заглянула, был тем, кого я знала, мне казалось.
Измученный отряд вползал во двор Михайловского. Шестнадцать часов в бою провёл отряд. Ребята шли цепью, положив руки на плечи друг другу. Последним шёл…
- Торин! – закричала я, бросаясь к нему, повисая на его плечах.
В чёрную дымную маску превратилось его лицо. Не знаю, как я его узнала.
- Торин Дубощит… Ты живой. – повторяла я.
Он держал меня в огромных своих руках и улыбался.
- Как вы, как ваши девочки? – спрашивал он. – Я был уверен, что я вас встречу.
Его позвали. Он едва стоял на ногах, надо было идти.
- Береги себя, Торин. – сказала я.
- Да со мной всё будет хорошо. – улыбнулся он. – Это вы берегите себя. И ваших деток.
- А помните фуру? – засмеялся он, уходя и оборачиваясь.
Я сделала страшные глаза – ещё бы, как мне не помнить. И мы захохотали, подняв руки.
… прошло два месяца.
У меня было много дел. Я снова почти не спала, я просыпалась, раздавала поручения разросшейся команде – и снова уезжала по забегу. Покупки, госпитали, полигоны – там, на полигонах, уже стоял мой Майдан. Лучшие из него готовились в АТО.
Я забежала в клинику Майдана. Мне нужно было в кабинет – неважно, в какой мне нужно было кабинет. В кабинет, где клятая баба кричала с утра до ночи, пытаясь созранить медикаменты незнамо для чего. А Майдан, уходящий на фронты, пытался вырвать у неё хоть бинты. Хоть противовирусное, хоть витамины – одним словом, что удавалось, то и вырывали.
Я шла в этот кабинет на обычную и ежедневную войну – войну с бюрократией и воровством Майдана. Подходя ближе, слышала крики – с удовольствием улыбалась. Становилось ясно, что кто-то уже даёт разгон клятой бабе. И разгон давая, в словесных оборотах не скупился, в выражениях не стеснялся.
- Ишь, зажигает! – довольно сказала я, услышав смачный неизящный оборот, вызвавший у бабы визг на особо высоких обертонах. – Молодец. Так ей и надо!
- Стараемся. – ответил кто-то сверху и сбоку. – Здравствуйте, Диана.
Я подняла голову вверх, вздохнула прерывисто и двинулась в приготовленные мне навстречу руки.
- Торин… - прошептала я. – Ты живой, Торин Дубощит.
- Да со мной всё хорошо. – сказал он, мягко и смущённо улыбаясь. – Как ваши девочки?
Дверь кабинета распахнулась – вылетел знакомый по Майдану врач. Так это он там занимался неизящными оборотами речи.
- О, ты тут время зря не теряешь! – рявкнул он, ещё не отошед от встряски клятой бабой.
Но, тут же узнав меня, смутился:
- О, здравствуйте, Диана.
И мы снова засмеялись.
Они уходили на этой неделе. Они не сказали, куда они уходят – я всё поняла. Мы как-то мало говорили о том, кто, где и что после Майдана – но быстро понимали, кто и где.
Не знаю, почему мы так быстро и хорошо друг друга понимали. Наверное, у всех, кто был с Майданом, выработался свой язык общения – такая квенья. Или гномий язык.
Наверное, и он подумал о гномьем языке.
- А помните фуру? – спросил он.
Я сделала страшные глаза, и мы снова расхохотались. Они торопились, мы начали прощаться.
- Будь здоровым и живым, Торин Дубощит. – сказала я.
- Почему Торин Дубощит? – удивился наш знакомый врач.
- А потому. – сказала я. – Мы его так назвали, и для нас он Торин Дубощит. Потому что мы вместе, практически плечом к плечу, сражались против злобной фуры. Правда, Торин?
- Да. – сказал он твёрдо и кивнул.
Затем поцеловал мне руку и ушёл.
… когда я бываю в Зоне, я внимательно всматриваюсь в лица всех больших и крупных бойцов. Мне кажется, что я могу. Что я должна однажды встретить Торина.
Но он ни разу не звонил. И мы ни разу не звонили. У каждого из нас были дела – он служил Украине, и мы служили Украине. Нам было некогда звонить и просто разговаривать. Ведь верно?
Так я оправдываюсь перед собой.
Однажды среди добровольцев я встретила парня из гномьего отряда. Мы были в рейсе вместе с Санди, кажется, были мы в секторе А. Мы обнимались и смеялись. У нас было много общего – нас, видевших друг друга раз в жизни, однажды вечером. У нас был общий бой – мы вместе, практически плечом к плечу, сражались против злобной фуры.
- А помнишь, в вашей сотне был такой большой? Мы его ещё тогда назвали…
- Торин Дубощит. – сказал парень. – Мы его часто потом так называли. Он погиб полгода назад.
- Нет… - сказала я.
- Нет… - прошептала Санди.
- Да. Он погиб в бою под городом С. – сказал гном из отряда Торина Дубощита.
Мы уезжали из сектора А. Мы молчали. Вдруг я начала искать номер и звонить по телефону.
«Абонент не може прийняти ваш дзвінок…» - ответил мне телефон.
- ты тоже не веришь? – спросила Санди.
- Не верю. – ответила я.
… Впервые попадая в дом, ты видишь шляпы.
Шляпы повсюду. Перья в тульях.
Горбятся вешалки под гроздьями шляп, беретов, кепок, треуголок – и ты поймёшь, что здесь живёт Безумный Шляпник.
Под вешалками связки мечей. Мечи стоят в подставках для зонтов, деля их с зонтами дружно и непосредственно. Подставки сделаны из гильзовых останков от Града. И ты уже ничего не понимаешь в убийственной эклектике…
Ничего не меняется в этом доме – и оранжерея, и кораблик, и клетки, а также оплывшие свечи в них. Ну, разве что стало больше фотографий войны. Шевронов в рамках. Осколков и гильз на полках.
Прибавилось флагов. Вот флаг из Бутовки, где Фин и Искра под непрерывным огнём стояли более девяноста дней.
Вот посылка для Духа. Дух на передовой. Скоро мы снова туда поедем.
А Феанор – он наконец забрал свои пушки. И между делом летает в Зону АТО вместе с нами.
Так кто же здесь живёт на самом деле, какой сумасшедший воин, с голым мечом ушедший на поле боя против Градов?
Не знаю. Наверное, я здесь живу.
Меня сейчас всё чаще называют Леди Война. Пожалуй, это правильно. Я растворилась в нашей праведной войне, как я до этого растворилась в Майдане, и моё служение стране не пафосно. Оно похоже на работу. Тяжёлую, грязную, иногда кровавую – но всё же работу.
Мне не хочется войны. Мне больше всего хочется вернуться в тот мир, где мечи – только в рыцарских турнирах, где игры и новые фильмы. Где можно не спеша пройтись по дому, поправив перья на шляпах, расставив статуэтки, развесив клетки, разложив вязание, усесться в кресло-качалку.
Где Тигра, Санди и Тим – просто мои дети, а не соратники в борьбе. А Дух, Искра, Фин и Феанор - просто друзья, с которыми можно встретиться на играх и фестивалях.
Наверное, я когда-нибудь туда вернусь. Но я уже не буду прежней.
Мне не дадут забыть войну все эти флаги и шевроны, осколки на моих полках – осколки, пронзающие моё сердце всякий раз, когда гибнет кто-то в нашей войне.
А взглянув на пушки Феанора, которые на самом деле стреляют сырым картофелем, я обязательно вспомню, как когда-то споткнулся о них Торин Дубощит.
Торин…
Я видела тебя всего лишь трижды в жизни.
Мы не проговорили и полчаса, если собрать все наши встречи.
Ты мне не брат, не друг и не любимый, Торин.
Отчего же именно твоя смерть так мне болит до сих пор? И будет болеть до самого моего конца.
И когда я тебя вспоминаю – я вижу, как ты входишь во двор Михайловского. Шатаясь от усталости шестнадцатичасового боя, но всё равно идя в конце цепочки, следя, вдруг кто отстанет – ты его подхватишь, Торин.
Я почему-то точно знаю тогда, что ты поспишь несколько часов и снова выйдешь в бой, Торин. В бой за Майдан, за Киев, за город С., за Украину.
А я когда-нибудь тебя случайно встречу и скажу:
- Торин… Ты живой, Торин Дубощит…
А ты мне скажешь:
- А помните фуру? – и мы снова станем смеяться вместе.
Пусть будем мы смеяться, Торин. Пусть будет наш с тобой Майдан – Майдан моих Тигры, Тима и Санди. Майдан Фина и Искры.
Пусть даже будет эта фура.
И пушки.
Пушки Феанора…
И Торин.
Торин Дубощит…
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1677313722527399
Шляпы повсюду. Перья в тульях.
Горбятся вешалки под гроздьями шляп, беретов, кепок, треуголок – и ты поймёшь, что здесь живёт Безумный Шляпник.
Под вешалками связки мечей. Мечи стоят в подставках для зонтов, деля их с зонтами дружно и непосредственно. Подставки сделаны из гильзовых останков от Града. И ты уже ничего не понимаешь в убийственной эклектике.
Так кто же здесь живёт на самом деле, какой сумасшедший воин, с голым мечом ушедший на поле боя против Градов?
Боромир, Арагорн, Финрод или Белый рыцарь, вечно падающий с лошади?
Кстати о Белых рыцарях - двери в комнаты венчают кэрролловские надписи:
«ЛОГОВО БАРМАГЛОТА»
«ВСЯ КОРОЛЕВСКАЯ РАТЬ»
«АГОНИЯ В ВОСЬМИ ВОПЛЯХ»
и внезапно – «НЕ ВКЛЮЧАТЬ, РАБОТАЮТ ЛЮДИ!»
Люди работают, что непонятно? – и ты идёшь дальше.
Дальше идёшь ты в удивлении – повсюду сундуки, корзины. Сундуками служат как собственно сундуки, так и бывшие ящики для боеприпасов, в отличие от корзин, которые корзины как корзины, правда, заполнены они грузом лёгким, сухим, степным – травы в мешковине, сшитой наспех, грубой наощупь и на взгляд. Нежные фарфоровые куклы грациозно сидят на мешковине, гармонично соревнуясь с грубостью конопляной ткани и стеблями лозы.
На стенах знаки:
«ТУДА»
«СЮДА»
«ЗДЕСЬ»
«ВНИЗ» - но стрелка указующая почему-то вверх
«ВХОД В СТЕНУ» далее прочтёшь, но в стену не пройдёшь, как ни пытайся. Тупик в стене. И заподозришь ты, что вход – он существует, но, кажется, для этого необходимо знать какое-то секретное слово.
Возможно даже на гномьем языке. Или на квенье. Или разгадку вечной загадки Кэрролла «Чем ворон отличается от конторки?»
Конторка тоже есть и это никого не удивляет.
На полках фотографии, стихи в рамках и гильзы от патронов. Осколки от снарядов. Внезапно снова – муляж мины.
Голое дерево в ведре стоит зачем-то. В сухих ветвях ажурная белая клетка. пустая. За деревом кораблик на окне. Платье шёлка и древнего покроя на вешалке - и начинает вдруг казаться, что царственная Галадриэль сейчас сюда вернётся, величаво ахнет от радости, найдя забытое платье (вы знаете, эти эльфийки такие рассеянные) и снова скроется в зарослях, небрежно взмахнув шлейфом и прихватив зачем-то минный муляж – и зацветёт сухое дерево в ведре.
А кораблик – это просто эльфийская бесконечная память как мечта о Валиноре…
Здесь, кстати, заросли повсюду. В дом входишь как в оранжерею.
Как в маленький дворик мечты Алисы Линделл. Или как в уменьшённый Лориэн.
Одна забредшая певица однажды долго ходила по дому, разглядывая цветы в горшках, сухие деревья, бутыли тёмного стекла и сундуки. Затем вскричала радостно, объяснение нашед:
- Я поняла! Вы ушли сюда, практически за город и занимаетесь эльфизмом! Чистым эльфизмом… - и завистливо вздохнула.
А мы идём дальше, ещё не нашед объясненья.
Повсюду свечи – толстые, оплавленные. Не новенькие свечи для антуражу, а действующие, рабочие, местами перекошенные оттого что воск потёк внезапно в едином русле, куда-то в сторону.
На стенах фотографии войны, шевроны в рамках и какие-то странные штуки. Тоже в рамках и под стеклом. К одной тебя направят – здесь штука похожа на кусок брезента с заклёпкой.
Так и есть.
- А это всё, что осталось от палатки второй сотни. Палатка сгорела после штурма. Помните? – тебе скажут, ты быстро-быстро покиваешь.
Ты можешь помнить пожар Майдана, или не помнить. В зависимости от того где ты был в феврале энного года. Нашей эры.
Не бойся, у тебя не спросят, где ты был. Ты мог быть где угодно, как и эти странные люди, живущие на островке смешанной памяти Безумного Шляпника.
Или домика-норы Фродо, вернувшегося из долгой дороги. Со странной войны – войны, невиданной и немыслимой для хоббитов из Шира.
Войны, начавшейся одним вечером, да-да, как раз тогда, когда зашёл на ужин к Фродо гномий отряд.
Ты слушай эту историю. Не убегай, не торопись – а если убегаешь, будь осторожен. Ты можешь споткнуться у входной двери о гильзы, мечи и шпаги. Можешь запутаться в оборванном и выцветшем шёлке фронтовых знамён – а если совсем не повезёт, ты можешь даже задеть бегущими ногами пушки Феанора.
Однажды Феанор забыл у нас свои пушки, и долго потом они стояли у порога, и спотыкались о них все, пока нёс службу Феанор на баррикадах второй сотни Майдана.
Однажды об эти пушки споткнулся Торин Дубощит, гномий король.
Ты слушай, слушай. Не удивляйся, просто слушай…
…………. об этой фуре помнили долго.
О ней даже ходили легенды, и я посмеивалась, слушая эти легенды. Со временем они разрастались, как и положено легендам, и уже становилось понятно – кто только на Майдане не прятал эту фуру. Кто только её не защищал и не разгружал.
Одну из самых загадочных фур Майдана.
Я расскажу вам, кто её прятал. Кто разгружал её, зайдя однажды в дом то ли эльфийский, то ли хоббитский, под предводительством Гэндальфа Серого – и не без Торина Дубощита.
Тебе, Торин, я посвящаю свой рассказ.
… мы ехали домой.
Мы возвращались из Майдана – прокуренные дымом, пропахшие бензином, просмоленные запахом свободы.
Мы закончили очередной день забега по поставкам Майдану – мы и были поставщиками. Не волонтёрами, тогда это словцо звучало не так уж часто. Поставщиками называли нас – нас, волонтёров Майдана.
Мы привезли в тот день очередную партию:
- бронежилетов
- продуктов
- носков, трусов
- медикаментов
- электрошокеров
- ножей
- бейсбольных бит
всего, что как-то могло вооружить Майдан на случай штурма.
того, что как-то могло защитить Майдан.
Мы возвращались в тёплый дом, чтобы поспать в нём несколько часов – среди цветов и мечей, среди семейных фотографий и фарфоровых кукол.
Мы возвращались, чтобы чуть отогреться – и снова в бой. Где два бронежилета на хрупкие плечи, под шубку или пуховик, и, безмятежно улыбаясь, проезжать милицейские кордоны перед Майданом. Туда, к нему, в запах Свободы. Там сбросить броники в чёрные руки майдановцев – и снова на выезд, на добычу противогазов, экипировки, медикаментов и всего, что попросит сейчас Майдан.
- Леди, вы на Майдане? – прозвучало в телефоне.
- Нет, только что оттуда. – ответила, пробуждаясь от усталости. – Что нужно?
- Нужно встретить фуру.
О Боги, фуру. Какую фуру? Что в фуре и зачем?
Фура из Львова, мне объяснили. Прошла дороги, въехала в Киев – и тут её поймали.
Фура ушла и спряталась в подольском дворике – о Боги, и где они на Подоле смогли найти дворик, что спрячет целую фуру?
Но факт есть факт – фура на Подоле, прячется. Долго стоять нельзя, в доме стукачи – и фуре срочно нужно уезжать. Куда, неизвестно. На Майдан не пробьёшься. Следовательно, фуру нужно принять, разгрузить, перепрятать груз и частями переправить на Майдан. И это сделать просят именно меня. По той простой причине, что у меня домик и двор с сараем, и вообще…
Что в фуре? – предположительно экипировка.
Сон сняло слово экипировка. Экипировку ждал Майдан давно. Там могли быть:
- бронежилеты
- наколенники, налокотники
- форма
- очки баллистические
- дубинки и биты
- берцы
и может быть…
ну нет, а если…
А вдруг оружие?
И это было счастьем. Счастьем надежды для беззащитного Майдана, который к тому времени уже перекормили баснями о спрятанном оружие афганцев, о спрятанном до поры оружием штаба.
Но даже если просто экипировка – счастье.
И я сказала да. У меня просто не было другого выхода.
У меня не было другого слова. И я сказала да.
… фура ждала где-то неподалёку от домика, который мы снимали тогда. На Виноградаре, на самой на окраине бунтующего Киева. Фуру направили сюда из Подола, фура нашла улочку, дом – и уползла в сторону, маскируясь в ожидании нашего приезда.
Мы подъезжали на такси. Таксист был свой. А может, и стукач. Но, судя по тому, что нас ещё не отслеживали – не стукач.
Отслеживали всех, кто так или иначе оказывался при поставках Майдану. Мы под колпак тогда ещё не попадали.
А может, попадали, но ещё не знали.
Фура стояла в соснах. На линии наших домиков заканчивался Киев – дальше лес. Тёмная безлюдная улица – напротив лес.
Увидев наш заезд, фура включила фары и начала разворачиваться. Тут же проснулась тёмная улица.
Одновременно включились фары нескольких автомобилей Автодозора – оказывается, они тоже прятались в ожидании нас в тёмном сосновом лесу. К нашему домику подъехали и выстроились, как по команде невидимого и молчаливого командира, несколько автомобилей. Из них высыпались цвет и гордость Майдана – дюжина боевых орлов в полной экипировке (мультикам, наколенники, налокотники, балаклавы, шлемы, биты в руках – ой, мама…) и немножко автодозоровцев в штатском.
И из соседнего дома демонстративно вышел сосед – этот точно был стукач, мы уже знали – и так же демонстративно, с громким чпоком открыв банку пива, он занял пост наблюдателя. Одновременно, как по команде, включился свет практически во всех домах длинной улицы плюс-минус километр. Захлопали створки окон и двери балконов.
Галёрка занимала места согласно купленным билетам.
- Ой, мама… - прошептала Санди, давя смех.
- Ой, б….… Как же мы припаркуемся? – матюкнулся таксист.
- Мда… Интересно, какая это сотня? – пробормотала я.
Надо было срочно действовать.
Я выскочила из машины и кинулась на шею самому гражданскому из сотенных, начав концерт под девизом «Узнаю брата Колю!»:
- Вася, братишка! Привет! – громко говорила я, целуя его небритые щёки. – Как добрался?
- Я не Вася. – охренев, отвечал он мне.
- Заткнись, идиот. Сегодня ты Вася. – сдавленно прошипела я.
Припадая к его могучей груди, добавила деловито:
- Так. Фуру в сосны. Пусть ждёт распоряжений. Остальные заходят тихо. Как понял?
- Понял… - пребывая в той же стадии ошеломления, заверил он.
Санди, похохатывая, прошуршала мимо, дыша духами и туманами. За ней потянулась цепочка сотенных и автодозоровцев. И это было правильной тактикой. За Санди всегда тянется шлейф эдаких рыцарей. Редкий рыцарь пройдёт мимо Санди, чтобы не потянуться следом.
Парни шли на цыпочках, входили в дверь, спотыкаясь о пушки Феанора, пытались разуваться в крохотной прихожей, но там их уже поджидала бдительная Санди и разворачивала в большой зал.
- Бегом, бегом. Некогда и негде раззуваться. Нам нужно быстро прекратить концерт. Тут соседи стукачи. – быстро вводила их в курс дела Санди.
- Ага… - осеняло парней и они цепочкой, практически становясь на цыпочки своих могучих берцев, втекали в зал, окна которого выходили на безопасные и тёмные сады и огороды.
Здесь первые остолбенело стопорились, оглядывая наш обычный эльфизм – мольберты, сундуки, мечи и рыцарские латы у входа – но тут же пробкой вталкивались в комнату, подталкиваемые следующей партией вошедших.
Подталкиванием руководила я, стоящая у входа – Санди рулила в главной комнате, рассаживая орлов вокруг огромного стола.
Таксист вошёл последним и прошептал:
- Стоит, сука. Пиво пьёт.
Я кивнула и обратилась к вошедшим:
- Итак, прошу внимания. – все замолчали, я продолжила. – Соседи стукачи. Нам нужно их как-то успокоить. Пока фура не подъехала, нас как бы нет. Вас много, к нам не сунутся. Но нужно обождать, пока шестёрки уйдут по люлям. Поэтому сейчас мы сидим тихо и пьём чай. Когда всё успокоится, мы разгружаем фуру. Все поняли?
- Поняли… - ответил самый мелкий, и я поняла, что он самый старший.
А самый крупный мягко улыбнулся. Я с удовольствием его осмотрела.
Отличная экипировка, отличная. Я уже знала эти наплечники и наколенники. Их носили беркутовцы. Трофейная экипировка была у парня, с удовольствием отметила я.
Он первый снял балаклаву. Да он её, похоже, и вовсе не носил.
- И что нам делать? – спросил автодозоровец в гражданском.
- Пить чай и осматриваться. – ответила я. – А вот и чай.
Санди входила в комнату, с трудом держа поднос в руках. С грохотом опрокидывая стулья бросились навстречу ей ближайшие рыцари.
Кто-то задел мольберт – мольберт обрушился, картина, стоящая на нём, упала на ажурные клетки, свечи, стоящие в клетках, весело раскатились по полу. Те, кто ещё сидел, ринулись поднимать свечи и клетки – широкие плечи задели коллекцию часов, висящих на стенах – одним словом, вечер переставал быть натянутым, всем стало страшно неудобно, но весело.
- Что-то мне эта картина напоминает. – задумчиво сказала Санди, и взгляды присутствующих устремились на неё.
- Хоббит. Первая сцена. – проворчала я.
- ну да! – вскричала Санди. – визит гномов и Гэндальфа к Фродо!
Часть ребят осмотрела себя, нас, окружающую обстановку и расхохоталась. Свои ребята, поняли мы. Читали книгу или хотя бы кино смотрели.
Другая часть вежливо поулыбалась. Ничего, они потом кино посмотрят, подумали мы. После Майдана посмотрят.
Самый мелкий сохранял твёрдость духа и отслеживал обстановку за окном. Таксист хохотал.
Самый крупный, в беркутовских трофеях, мягко и славно улыбался, оглядывая гномий отряд в гостях у Фродо. Большой ручищей нежно брал белую чашку в руки, пил чай. И я запомнила эту картину.
Постепенно угасали огни на улице. Наконец выпил пиво сосед-стукач и ушёл спать. Фура подъехала медленно и тихо, не включая фар – и мы начали разгрузку.
Ящики, заполненные фруктами, мешки с тёплой одеждой и продуктами вносились и устанавливались во все четыре комнаты небольшого, в принципе, домика. Горы вещей и еды для Майдана вырастали, закрывая и поглощая наш привычный эльфизм.
С каждым новым внесенным ящиком или мешком суровел наш гнгомий отряд. Экипировки не было. Была обычная продовольственно-вещевая фура для Майдана. Пусть даже с апельсинами – но нам нужна была экипировка.
Командир подошёл ко мне и шепнул:
- Одиннадцать армейских ящиков во дворе.
Я вскинулась:
- Немедленно вносите. На кухню и в ванну.
Одиннадцать армейских ящиков, тревожно и сладко пахнущих смазкой, быстро вплыли и встали стеной в кухне и в огромной нашей ванной. Алчно скалясь, вооружившись инструментом, подошли к ним гномы. Тихо стало в домике. Мы с Санди тоже замерли и не дышали.
Тихо и быстро были сорваны скобы на верхнем ящике. Поднята крышка…
- Противогазы… - простонал гномий отряд.
Одиннадцать ящиков противогазов прислал нам Львов. Противогазов, которых уже и так было полно на Майдане. Противогазов, за которые ещё недавно мы душу бы продали – а теперь нет. Теперь противогазы были. Плюс эти одиннадцать ящиков. За которые уж точно могли посадить и меня, и Санди, и всех, кто оказался в этом домике.
Тогда сажали даже за склады продуктов для Майдана – а тут противогазы. И я бледнела, прикидывая, что же мне делать.
… а гномьему отряду надо было уходить.
Уходил также тот, кто договаривался со мной о фуре.
Уезжали автодозоровцы, обещая приехать завтра.
Оставались мы – я, Санди, приехавшая из Майдана Тигра и мой муж. И продукты, тёплые вещи из фуры – заполнившие домик до потолка.
И самое страшное – одиннадцать ящиков противогазов.
Расеянно прощались мы с гномами. Деловито прощался командир, виновато и мягко улыбался нам самый крупный, тот, что в беркутовских трофеях.
- Вы такой красивый. – внезапно сказала я.
- Да. – радостно подхватила Санди. – Мама, он Торин Дубощит этого отряда, правда?
- Правда. – сказала я улыбаясь.
Торин Дубощит страшно застеснялся. Он даже покраснел. Но было понятно, что он согласен с нами. И он знает, что он такой красивый. И даже знает, кто такой Торин Дубощит.
Он обнял Санди, поцеловал руку мне и уходя, ещё раз оглянулся и споткнулся о пушки Феанора.
Мы засмеялись, а Торин Дубощит снова застеснялся и попросил звать его, если что.
Я покивала. И, обождав, пока закроется калитка, я начала серию звонков.
Если что могло случиться каждую минуту. И вскоре по моему вызову в доме появились Тим, Искра и Фин.
Тим и Фин умчались на Майдан, договариваться о переправке противогазов. Самого страшного.
- Нет, мама. Они просят дождаться хотя бы до утра. Они сейчас нам не помогут. Нет транспорта. – позвонил Тим из Майдана.
- Я поняла. Ну, за работу? – сказала я Тигре и Искре.
И далее полночи мы хватали мешки с тёплой одеждой, выносили их по морозу в сарай, открывали лаз в погреб и вытряхивали прямо вниз, в глубокий погребной ход. Внизу работал Тим. Он распределял одежду ровным слоем по подвалу, оставляя место для противогазов.
Пустые мешки были нужны для противогазов. Мы вскрывали визжащие металлические ленты, опоясывающие ящики, выгребали противогазы, сбрасывали в мешки, снова несли в подвал и прятали их под толстым слоем тёплой одежды.
Пустые ящики относились в конец огорода и устанавливались штабелями.
Пустые ящики – это пустые ящики. Попробуй что-нибудь инкриминируй.
… фура перевозилась месяц.
Месяц вереница автодозоровских автомобилей выстраивалась к нашему домику и увозила – вначале мешки с противогазами, затем скоропортящиеся продукты, затем тёплые вещи и продукты длительного хранения.
Фура попала в правильные руки. Я знала Майдан – и знала, куда и что направлять.
Несколько ящиков с фруктами и мешком продуктов, а также тёплого ушли в сотню, где служил наш гномий отряд.
- Спасибо, девочки. – позвонил нам Торин Дубощит.
Мы не встречались на Майдане. Нам некогда было встречаться. У всех были свои дела.
Он служил Майдану, как и мы – и служба наша была разной, но одинаково верной.
… когда настал последний день атаки Майдана, мы все были там.
Санди и я успели с грузом. Мы успели сделать три ходки, и последняя была уже перед самым поджогом палатки второй сотни.
Тигра и Фин мотались в чапаевской коннице Автодозора, и их машина поймала пулю титушок.
Искра был ранен во время атаки второй сотни.
Феанор выносил раненого Духа из загорающегося здания Дома Профсоюзов.
Тим, взмахнув мне рукой, уходил в пылающий Дом Профсоюзов, искать живых и выносить мёртвых.
Я эвакуировала Дом Профсоюзов и сортировала медикаменты во дворе Михайловского монастыря. Время от времени я возвращалась на Майдан – я бегала по пятачку последней свободной земли бунтующего Киева, заглядывала в лица мёртвых и живых – и я искала тех, кого я знала.
И каждый, в чьё лицо я заглянула, был тем, кого я знала, мне казалось.
Измученный отряд вползал во двор Михайловского. Шестнадцать часов в бою провёл отряд. Ребята шли цепью, положив руки на плечи друг другу. Последним шёл…
- Торин! – закричала я, бросаясь к нему, повисая на его плечах.
В чёрную дымную маску превратилось его лицо. Не знаю, как я его узнала.
- Торин Дубощит… Ты живой. – повторяла я.
Он держал меня в огромных своих руках и улыбался.
- Как вы, как ваши девочки? – спрашивал он. – Я был уверен, что я вас встречу.
Его позвали. Он едва стоял на ногах, надо было идти.
- Береги себя, Торин. – сказала я.
- Да со мной всё будет хорошо. – улыбнулся он. – Это вы берегите себя. И ваших деток.
- А помните фуру? – засмеялся он, уходя и оборачиваясь.
Я сделала страшные глаза – ещё бы, как мне не помнить. И мы захохотали, подняв руки.
… прошло два месяца.
У меня было много дел. Я снова почти не спала, я просыпалась, раздавала поручения разросшейся команде – и снова уезжала по забегу. Покупки, госпитали, полигоны – там, на полигонах, уже стоял мой Майдан. Лучшие из него готовились в АТО.
Я забежала в клинику Майдана. Мне нужно было в кабинет – неважно, в какой мне нужно было кабинет. В кабинет, где клятая баба кричала с утра до ночи, пытаясь созранить медикаменты незнамо для чего. А Майдан, уходящий на фронты, пытался вырвать у неё хоть бинты. Хоть противовирусное, хоть витамины – одним словом, что удавалось, то и вырывали.
Я шла в этот кабинет на обычную и ежедневную войну – войну с бюрократией и воровством Майдана. Подходя ближе, слышала крики – с удовольствием улыбалась. Становилось ясно, что кто-то уже даёт разгон клятой бабе. И разгон давая, в словесных оборотах не скупился, в выражениях не стеснялся.
- Ишь, зажигает! – довольно сказала я, услышав смачный неизящный оборот, вызвавший у бабы визг на особо высоких обертонах. – Молодец. Так ей и надо!
- Стараемся. – ответил кто-то сверху и сбоку. – Здравствуйте, Диана.
Я подняла голову вверх, вздохнула прерывисто и двинулась в приготовленные мне навстречу руки.
- Торин… - прошептала я. – Ты живой, Торин Дубощит.
- Да со мной всё хорошо. – сказал он, мягко и смущённо улыбаясь. – Как ваши девочки?
Дверь кабинета распахнулась – вылетел знакомый по Майдану врач. Так это он там занимался неизящными оборотами речи.
- О, ты тут время зря не теряешь! – рявкнул он, ещё не отошед от встряски клятой бабой.
Но, тут же узнав меня, смутился:
- О, здравствуйте, Диана.
И мы снова засмеялись.
Они уходили на этой неделе. Они не сказали, куда они уходят – я всё поняла. Мы как-то мало говорили о том, кто, где и что после Майдана – но быстро понимали, кто и где.
Не знаю, почему мы так быстро и хорошо друг друга понимали. Наверное, у всех, кто был с Майданом, выработался свой язык общения – такая квенья. Или гномий язык.
Наверное, и он подумал о гномьем языке.
- А помните фуру? – спросил он.
Я сделала страшные глаза, и мы снова расхохотались. Они торопились, мы начали прощаться.
- Будь здоровым и живым, Торин Дубощит. – сказала я.
- Почему Торин Дубощит? – удивился наш знакомый врач.
- А потому. – сказала я. – Мы его так назвали, и для нас он Торин Дубощит. Потому что мы вместе, практически плечом к плечу, сражались против злобной фуры. Правда, Торин?
- Да. – сказал он твёрдо и кивнул.
Затем поцеловал мне руку и ушёл.
… когда я бываю в Зоне, я внимательно всматриваюсь в лица всех больших и крупных бойцов. Мне кажется, что я могу. Что я должна однажды встретить Торина.
Но он ни разу не звонил. И мы ни разу не звонили. У каждого из нас были дела – он служил Украине, и мы служили Украине. Нам было некогда звонить и просто разговаривать. Ведь верно?
Так я оправдываюсь перед собой.
Однажды среди добровольцев я встретила парня из гномьего отряда. Мы были в рейсе вместе с Санди, кажется, были мы в секторе А. Мы обнимались и смеялись. У нас было много общего – нас, видевших друг друга раз в жизни, однажды вечером. У нас был общий бой – мы вместе, практически плечом к плечу, сражались против злобной фуры.
- А помнишь, в вашей сотне был такой большой? Мы его ещё тогда назвали…
- Торин Дубощит. – сказал парень. – Мы его часто потом так называли. Он погиб полгода назад.
- Нет… - сказала я.
- Нет… - прошептала Санди.
- Да. Он погиб в бою под городом С. – сказал гном из отряда Торина Дубощита.
Мы уезжали из сектора А. Мы молчали. Вдруг я начала искать номер и звонить по телефону.
«Абонент не може прийняти ваш дзвінок…» - ответил мне телефон.
- ты тоже не веришь? – спросила Санди.
- Не верю. – ответила я.
… Впервые попадая в дом, ты видишь шляпы.
Шляпы повсюду. Перья в тульях.
Горбятся вешалки под гроздьями шляп, беретов, кепок, треуголок – и ты поймёшь, что здесь живёт Безумный Шляпник.
Под вешалками связки мечей. Мечи стоят в подставках для зонтов, деля их с зонтами дружно и непосредственно. Подставки сделаны из гильзовых останков от Града. И ты уже ничего не понимаешь в убийственной эклектике…
Ничего не меняется в этом доме – и оранжерея, и кораблик, и клетки, а также оплывшие свечи в них. Ну, разве что стало больше фотографий войны. Шевронов в рамках. Осколков и гильз на полках.
Прибавилось флагов. Вот флаг из Бутовки, где Фин и Искра под непрерывным огнём стояли более девяноста дней.
Вот посылка для Духа. Дух на передовой. Скоро мы снова туда поедем.
А Феанор – он наконец забрал свои пушки. И между делом летает в Зону АТО вместе с нами.
Так кто же здесь живёт на самом деле, какой сумасшедший воин, с голым мечом ушедший на поле боя против Градов?
Не знаю. Наверное, я здесь живу.
Меня сейчас всё чаще называют Леди Война. Пожалуй, это правильно. Я растворилась в нашей праведной войне, как я до этого растворилась в Майдане, и моё служение стране не пафосно. Оно похоже на работу. Тяжёлую, грязную, иногда кровавую – но всё же работу.
Мне не хочется войны. Мне больше всего хочется вернуться в тот мир, где мечи – только в рыцарских турнирах, где игры и новые фильмы. Где можно не спеша пройтись по дому, поправив перья на шляпах, расставив статуэтки, развесив клетки, разложив вязание, усесться в кресло-качалку.
Где Тигра, Санди и Тим – просто мои дети, а не соратники в борьбе. А Дух, Искра, Фин и Феанор - просто друзья, с которыми можно встретиться на играх и фестивалях.
Наверное, я когда-нибудь туда вернусь. Но я уже не буду прежней.
Мне не дадут забыть войну все эти флаги и шевроны, осколки на моих полках – осколки, пронзающие моё сердце всякий раз, когда гибнет кто-то в нашей войне.
А взглянув на пушки Феанора, которые на самом деле стреляют сырым картофелем, я обязательно вспомню, как когда-то споткнулся о них Торин Дубощит.
Торин…
Я видела тебя всего лишь трижды в жизни.
Мы не проговорили и полчаса, если собрать все наши встречи.
Ты мне не брат, не друг и не любимый, Торин.
Отчего же именно твоя смерть так мне болит до сих пор? И будет болеть до самого моего конца.
И когда я тебя вспоминаю – я вижу, как ты входишь во двор Михайловского. Шатаясь от усталости шестнадцатичасового боя, но всё равно идя в конце цепочки, следя, вдруг кто отстанет – ты его подхватишь, Торин.
Я почему-то точно знаю тогда, что ты поспишь несколько часов и снова выйдешь в бой, Торин. В бой за Майдан, за Киев, за город С., за Украину.
А я когда-нибудь тебя случайно встречу и скажу:
- Торин… Ты живой, Торин Дубощит…
А ты мне скажешь:
- А помните фуру? – и мы снова станем смеяться вместе.
Пусть будем мы смеяться, Торин. Пусть будет наш с тобой Майдан – Майдан моих Тигры, Тима и Санди. Майдан Фина и Искры.
Пусть даже будет эта фура.
И пушки.
Пушки Феанора…
И Торин.
Торин Дубощит…
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1677313722527399
