![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nazavzhdy posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
lenta_uaО ПТИЦАХ СМЕЛЫХ
(отчёт о рейсе № …….28 дробь 2)
Перед прочтением сжечь!
окончание
начало https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672676736324431
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672707136321391
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672716479653790
День четырнадцатый
НЕЖНОСТЬ К РЕВУЩЕМУ ЗВЕРЮ
Эта встреча должна была состояться давно. Но наши дороги, ведущие из пунктов А, В, С – всё не могли пересечься в неведомом каком-то пункте. И это странно, потому что Зона АТО – на самом деле не слишком обширная Зона.
И это странно, потому что в Зоне АТО обычно тесно от встреч, случайных и намеренных.
Вот мы в Сватово. Мы в госпитале, следим за разгрузкой, курим, разговариваем.
Я вспоминаю тот единственный раз, когда я приезжала к воротам этого госпиталя, год назад. Думаю о том, что вот у меня не было здесь знакомых, а теперь есть. Вон сколько врачей, фельдшеров и вообще…
Бегущий мимо фельдшер притормаживает, бросается к нам:
- А вы были на Попасной?
- Конечно, были, и не раз. – смеёмся мы.
- Нет, недавно, были же, были?
Лицо знакомое. Мы вспоминаем – ветер в Попасной, ветер, взорванный мост, вспоротый живот, раздолбанная Скорая армейцев, и мы несёмся следом.
Всё, мы свои. Ныряем в обьятия.
- А как он? – спрашивает парень.
- Он умер через два дня. – мрачнеем мы.
Тесная Зона, тесная. Частые встречи, нередкие смерти.
А эта встреча всё никак не могла состояться. И вот свободных несколько часов. Мы набираем номер.
- Отлично, нас встретят и проводят. Гоним до темноты. Это близко к фронту. – гоню я.
Я улыбаюсь. Я давно ждала эту встречу.
… - Вы сёстры? – встречают нас на блокпосте.
Здесь редко спрашивают удостоверения волонтёра. Здесь рядом фронт, здесь волонтёров знают не по удостоверениям. И обстановка на блокпостах другая, и отношение.
- Вы сёстры? – спрашивают у нас с улыбкой.
- Нет, это мои дочери. – отвечаю я.
Рита тоже записана в дочери. Гулять так гулять.
- Это к нам. – улыбаются парни возле раздолбанного атомобиля, очередного, дарёного волонтёрами, джипика.
Я вскакиваю в автомобиль. Мы все смущены. Парни не знают что говорить, я тоже. Они везут меня на встречу. Я эту встречу ждала давно. Кажется, ребята понимают, отчего я смущена. Понять бы мне…
Вжик бодро трусит следом, привычно соблюдая дистанцию.
- Как она? – спрашиваю.
- Ничего, нормальная. – смеются парни.
Мы подъезжаем. Нас встречают, знакомят с группой. Затем подводят меня к ней – и деликатно оставляют наедине.
- Ну, здравствуй. – я глажу её зелёный бок.
БТР «Диана-Ф.О.Н.Д.» - ну, здравствуй, что ли?..
Потом я ещё подойду, поговорим - сейчас пойду знакомиться с твоими мальчиками. Кстати, нашивки я рассмотрела. Знаешь, кажется, тебя отдали в неплохие руки.
Мне называют имена. Я спрашиваю о позывных. Не помню я имён, я помню позывные.
Ага, этот позывной помню особенно хорошо. Мы передавали ему сумку, набитую тактической медициной в Трёхизбенку. Он нас не знает. Там просто нужна была перевязка, были бои, много раненых. Мы узнали об этом – передали сумку. Какая разница, кто передал?
Особенно когда там бои, а это просто тактическая медицина.
Второй похож на одного знакомого шалопая. И я небрежно озвучиваю имя шалопая как пароль.
Все как-то мгновенно замирают.
- Ну да, вы точно на него похожи! – радуется Санди.
- На кого-кого? – удивлённо спрашивает парень, в свою очередь озвучивая позывной знакомого шалопая. – Вы его знаете?
- да кто ж его не знает. – тут мы смеёмся уже все вместе.
Шалопаев обычно знают все. Пароль принят.
- А вас я тоже где-то видела. – говорю я третьему.
- Вы были на двадцать девятом блокпосте. – улыбаясь, говорит он мне.
- Да. Я вас вспомнила. Мы шли на тридцать первый. – отвечаю я.
- А на двадцать девятом вы оставили часть группы. – вспоминает он.
Нельзя тогда было на тридцать первый волонтёрам. Только военным. Эндрю сказал, что это правильно. Может, и правильно. Но меня такая правильность не устраивала. Мне нужно было на тридцать первый. И я тут же придумала сто одну причину необходимости моего присутствия там.
Мне всегда хотелось на тридцать первый блокпост. И я всегда готова была придумать сто одну причину, чтобы попасть туда.
Я любила его. Просто, ни за что. Кто бы там ни стоял – я любила его.
Я и сейчас его люблю.
А Эндрю тогда поморщился досадливо, но взял меня с собой. И ещё двух бойцов.
Бойцы были суровые и молчаливые. Молчаливо-суровые были бойцы. Тогда я ещё не знала, как они умеют улыбаться. И как классно с ними вместе хохотать. Потом, когда мы уже стали друзьями, через сто пятьдесят блокпостов тому вперёд.
А пока что мы ехали на тридцать первый, и Эндрю негромко рассказывал всем нам, куда смотреть и на что обращать внимание.
- А якщо буде якась кака, то ви знаєте, що робити. – резюмировал он.
- А я не знаю. – сказала я. – Що мені робити, як буде кака, Ендрю?
- Стрибати з машини й падати, де стоїш. – грозно сказал Эндрю, а я в его грозность не поверила, я слышала улыбку в его голосе.
Эндрю, если бы ты был жив, я тут же набрала бы твой номер, чтобы рассказать тебе о этой встрече.
Впрочем, я и так тебе рассказываю. Ты слушай, Эндрю…
… мы свои.
Мы говорим с бойцами. Для этого мы ехали. А не только для того чтобы увидеть своими глазами малышку Ди, БТР, отремонтированный волонтёрами и названный именем нашего Ф.О.Н.Д.а – хоть в первую очередь для єтого, что мне лукавить…
Мы говорим о волонтёрских машинах, которые на днях решено отбирать у батальона – а вдруг ведь лишние?
И здесь мы говорим так, что если бы нас слышали чины, отдавшие приказ забирать лишние машины – повяли уши бы у чинов. как вяли они на тридцать первом блокпосте, где однажды рядовые окружили генералов из Генштаба и крыли тех матом так, что пригибали генералы плечи, погруженные в бронежилеты высоких классов, и опасливо-тревожно озирались телохранители, оценивая смыкающееся кольцо рядовых, и чуть не аплодировала от удовольствия я, случайно (намеренно!) оказавшаяся рядом.
Мы говорим о недостатках талановских берцев и неплохом качестве выданных спальников. О холодных куртках, отсутствии аптечек – и о войне.
И о войне…
- Они закончили войну. Они и нас хотели закончить.
- Но вас всё-таки вывели в Зону. Я рада этому. – говорю я.
- Чего нам это стоило… Теперь стоим здесь. Стоим и ничего не можем. Нельзя ничего. Всё, война закончена. Закончена, да?
- Но так не бывает. – говорю я. – Никому ещё не удавалось искусственно остановить войну. Смотрите, они ведь не выдерживают. Они открывают огонь. Локальные стычки усиливаются.
- Они-то не выдерживают. Но наши командиры выдерживают. Вчера у смежников два двухсотых. Но отвечать нельзя.
……………..»– Антон,– сказал дон Кондор.– Нас здесь двести пятьдесят на всей планете. Все держат себя в руках, и всем это очень трудно. Самые опытные живут здесь уже двадцать два года. Они прилетели сюда всего-навсего как наблюдатели. Им было запрещено вообще что бы то ни было предпринимать. Представь себе это на минуту: запрещено вообще. Они бы не имели права даже спасти Будаха. Даже если бы Будаха топтали ногами у них на глазах.
– Не надо говорить со мной, как с ребенком,– сказал Румата.
– Вы нетерпеливы, как ребенок,– объявил дон Кондор.– А надо быть очень терпеливым.
Румата горестно усмехнулся.
– А пока мы будем выжидать,– сказал он,– примериваться да нацеливаться, звери ежедневно, ежеминутно будут уничтожать людей.»
(Стругацкие, «Трудно быть Богом»)…………………………..
Мне больно это слышать.
Мне не было так больно даже во время боёв по всему фронту – растерянность в лицах тех, кто пришёл воевать. А вынужден терпеть и ждать.
Я возвращусь домой, и я зайду в фейсбук. Я прочту множество постов и журналистских доказательств того, что остановка в войне необходима.
Специально для меня повторят и споют хвалу мудрости величайшего из политиков – нашего Президента, остановившего ход войны.
Мне расскажут, как славно и спокойно в замершем этом перемирии.
Я буду слушать, кивать и даже соглашаться с доводами. Иногда я буду извиняться и отвечать на телефонные звонки. У меня, знаете ли, постоянные телефонные звонки. И есть привычка отвечать немедленно – потому что перезвонить потом может и не получиться. Я перезвоню – а человек окажется вне связи. А потом я узнаю, что он погиб. А я так и не успела ему ответить.
Знаете, мне было достаточно пары таких неотвеченных звонков, чтобы я всегда теперь хватала трубку и отвечала…
Я буду извиняться и говорить по телефону.
- Двухсотый? Сектор М? Боевой… - буду я спрашивать.
- Чем кроют? – буду я уточнять.
- Сектор В… Я поняла. А я его знала? – буду я мрачнеть.
И далее, положив трубку, я буду продолжать разговор:
- Так что вы там говорили о перемирии? Что это славно и спокойно? Говорите, говорите, я слушаю. Извините, там парочку ребят убили, пока мы разговариваем, но вы продолжайте о мудрости нашего Президента, продолжайте…
…………………….» Он вдруг встал и громко нараспев выкрикнул:
Велик и славен, словно вечность,
Король, чье имя – Благородство!
И отступила бесконечность,
И уступило первородство!
Король перестал жевать и тупо уставился на него. Гости втянули головы в плечи. Только дон Рэба улыбнулся и несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши. Король выплюнул на скатерть кости и сказал:
– Бесконечность?.. Верно. Правильно, уступила… Хвалю. Можешь кушать.»
(Стругацкие, «Трудно быть Богом»)…………………………..
Мы прощаемся. Обнимаемся по нескольку раз. Меня просят передать привет одному известному шалопаю, и я обещаю передать.
Санди записала все заказы, вручила все передачи.
Я подхожу к вестнику двадцать девятого блокпоста, обнимаю его и говорю:
- Моя война не закончена. Сколько бы мне ни говорили о необходимости перемирия – я не поверю. Потому что мой тридцать первый блокпост не освобождён. И моё Дебальцево. И мой Донецк. А сама я их не смогу освободить. Так что тут одна надежда на вас. Освободите их для меня, пожалуйста. А потом разберёмся, чего у нас закончено, а чего не закончено.
- Хорошо. – кивает он мне серьёзно.
Последней я улыбаюсь одной престарелой, но бодренькой зелёной девочке.
- Я обещала называть тебя малютка Ди. – говорю я ей. – Ты тут, это… не скучай. И покажи им при случае, что у нас ничего не закончено. Пожалуйста…
Я полагаю, она меня услышала. А эти парни услышали точно.
И, кажется, я знаю, что отвечу тем, кто:
- прославляет мудрость нашего далекоглядного Президента
- радуется искусственному перемирию
- не хочет слышать о боях и смертях
- предлагает терпеливо обождать, пока придёт Америка и даст нам оружие….
Я отвечу так:
- Никому не удавалось остановить войну, если она не закончена. Никому не удавалось обмануть народ молчанием железного занавеса между фронтом и тылом. Никому не удавалось отсидеться на берегу реки, пока мимо проплывут трупы наших врагов. Мы рискуем тем, что можем привыкнуть не отвечать на удары. И страшнее всего то, что это состояние станет для нас нормальным. Не стоит прятать головы в песок – там может оказаться бетон. А это очень больно. Это может быть больнее, чем всё, что мы пережили за полтора года войны.
………………..»– Сущность человека,– неторопливо жуя, говорил Будах,– в удивительной способности привыкать ко всему. Нет в природе ничего такого, к чему бы человек не притерпелся. Ни лошадь, ни собака, ни мышь не обладают таким свойством. Вероятно, бог, создавая человека, догадывался, на какие муки его обрекает, и дал ему огромный запас сил и терпения. Затруднительно сказать, хорошо это или плохо. Не будь у человека такого терпения и выносливости, все добрые люди давно бы уже погибли, и на свете остались бы злые и бездушные. С другой стороны, привычка терпеть и приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов, кои ничем, кроме анатомии, от животных не отличаются и даже превосходят их в беззащитности. И каждый новый день порождает новый ужас зла и насилия…»
(Стругацкие, «Трудно быть Богом»)……………………
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Я хотела написать о буднях. Планировался скучный рассказ.
Легко писать о героизме, о ярких поступках на острие трусости и храбрости, верности и предательства. Легко писать о баррикадах, длань простирая, сиськи распахнув, подобно Свободе Делакруа.
О серых днях ожидания неизвестно чего, о тоске по борьбе во время навязанного перемирия писать сложно. Читать ещё сложнее.
Птицы смелые, птицы гордые, но такие долбанутые – наш хохочущий волонтёрский экипаж проехался здесь перед вами моим старанием. И хорошо, если вы не расслышали за нашим хохотом боли.
Боли, что съедает нас. Скоро два года, если считать от Майдана.
Полтора года, если считать от начала войны.
Тысячу блокпостов тому назад…
Я хотела написать о том, что нас научили бояться за эти полтора года и тысячу блокпостов. Нам слишком долго разъясняли, что мы не выстоим без помощи. Что враг, который идёт на нас, слишком силён для нас. И с ним, с этим врагом, возможно только договариваться. Воевать с ним невозможно.
И мы бы даже поверили - хотела я написать. Если бы не эти парни.
Нет, ребята. Этих бояться не научишь.
Эти слишком давно и хорошо знают, что никто не придёт и ничего не даст, пока мы не возьмём сами. И знания свои они взяли не из книг, а из жизни. Своей жизни и смерти друзей. Там, где жизнь равна ничему. Где смерть чаще чем дождь, а дождь реже чем миномётный обстрел.
Где уже ничему не удивляешься, ни странным встречам, ни памяти - и где друзья наши погибшие едут на своих сожжённых и разбитых машинах впереди нас, в свете наших фар, защищая и предупреждая - как эти бабочки. Зимние бабочки под Славянском, увиденные мною впервые
тысячу блокпостов тому назад...
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672836066308498
(отчёт о рейсе № …….28 дробь 2)
Перед прочтением сжечь!
окончание
начало https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672676736324431
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672707136321391
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672716479653790
День четырнадцатый
НЕЖНОСТЬ К РЕВУЩЕМУ ЗВЕРЮ
Эта встреча должна была состояться давно. Но наши дороги, ведущие из пунктов А, В, С – всё не могли пересечься в неведомом каком-то пункте. И это странно, потому что Зона АТО – на самом деле не слишком обширная Зона.
И это странно, потому что в Зоне АТО обычно тесно от встреч, случайных и намеренных.
Вот мы в Сватово. Мы в госпитале, следим за разгрузкой, курим, разговариваем.
Я вспоминаю тот единственный раз, когда я приезжала к воротам этого госпиталя, год назад. Думаю о том, что вот у меня не было здесь знакомых, а теперь есть. Вон сколько врачей, фельдшеров и вообще…
Бегущий мимо фельдшер притормаживает, бросается к нам:
- А вы были на Попасной?
- Конечно, были, и не раз. – смеёмся мы.
- Нет, недавно, были же, были?
Лицо знакомое. Мы вспоминаем – ветер в Попасной, ветер, взорванный мост, вспоротый живот, раздолбанная Скорая армейцев, и мы несёмся следом.
Всё, мы свои. Ныряем в обьятия.
- А как он? – спрашивает парень.
- Он умер через два дня. – мрачнеем мы.
Тесная Зона, тесная. Частые встречи, нередкие смерти.
А эта встреча всё никак не могла состояться. И вот свободных несколько часов. Мы набираем номер.
- Отлично, нас встретят и проводят. Гоним до темноты. Это близко к фронту. – гоню я.
Я улыбаюсь. Я давно ждала эту встречу.
… - Вы сёстры? – встречают нас на блокпосте.
Здесь редко спрашивают удостоверения волонтёра. Здесь рядом фронт, здесь волонтёров знают не по удостоверениям. И обстановка на блокпостах другая, и отношение.
- Вы сёстры? – спрашивают у нас с улыбкой.
- Нет, это мои дочери. – отвечаю я.
Рита тоже записана в дочери. Гулять так гулять.
- Это к нам. – улыбаются парни возле раздолбанного атомобиля, очередного, дарёного волонтёрами, джипика.
Я вскакиваю в автомобиль. Мы все смущены. Парни не знают что говорить, я тоже. Они везут меня на встречу. Я эту встречу ждала давно. Кажется, ребята понимают, отчего я смущена. Понять бы мне…
Вжик бодро трусит следом, привычно соблюдая дистанцию.
- Как она? – спрашиваю.
- Ничего, нормальная. – смеются парни.
Мы подъезжаем. Нас встречают, знакомят с группой. Затем подводят меня к ней – и деликатно оставляют наедине.
- Ну, здравствуй. – я глажу её зелёный бок.
БТР «Диана-Ф.О.Н.Д.» - ну, здравствуй, что ли?..
Потом я ещё подойду, поговорим - сейчас пойду знакомиться с твоими мальчиками. Кстати, нашивки я рассмотрела. Знаешь, кажется, тебя отдали в неплохие руки.
Мне называют имена. Я спрашиваю о позывных. Не помню я имён, я помню позывные.
Ага, этот позывной помню особенно хорошо. Мы передавали ему сумку, набитую тактической медициной в Трёхизбенку. Он нас не знает. Там просто нужна была перевязка, были бои, много раненых. Мы узнали об этом – передали сумку. Какая разница, кто передал?
Особенно когда там бои, а это просто тактическая медицина.
Второй похож на одного знакомого шалопая. И я небрежно озвучиваю имя шалопая как пароль.
Все как-то мгновенно замирают.
- Ну да, вы точно на него похожи! – радуется Санди.
- На кого-кого? – удивлённо спрашивает парень, в свою очередь озвучивая позывной знакомого шалопая. – Вы его знаете?
- да кто ж его не знает. – тут мы смеёмся уже все вместе.
Шалопаев обычно знают все. Пароль принят.
- А вас я тоже где-то видела. – говорю я третьему.
- Вы были на двадцать девятом блокпосте. – улыбаясь, говорит он мне.
- Да. Я вас вспомнила. Мы шли на тридцать первый. – отвечаю я.
- А на двадцать девятом вы оставили часть группы. – вспоминает он.
Нельзя тогда было на тридцать первый волонтёрам. Только военным. Эндрю сказал, что это правильно. Может, и правильно. Но меня такая правильность не устраивала. Мне нужно было на тридцать первый. И я тут же придумала сто одну причину необходимости моего присутствия там.
Мне всегда хотелось на тридцать первый блокпост. И я всегда готова была придумать сто одну причину, чтобы попасть туда.
Я любила его. Просто, ни за что. Кто бы там ни стоял – я любила его.
Я и сейчас его люблю.
А Эндрю тогда поморщился досадливо, но взял меня с собой. И ещё двух бойцов.
Бойцы были суровые и молчаливые. Молчаливо-суровые были бойцы. Тогда я ещё не знала, как они умеют улыбаться. И как классно с ними вместе хохотать. Потом, когда мы уже стали друзьями, через сто пятьдесят блокпостов тому вперёд.
А пока что мы ехали на тридцать первый, и Эндрю негромко рассказывал всем нам, куда смотреть и на что обращать внимание.
- А якщо буде якась кака, то ви знаєте, що робити. – резюмировал он.
- А я не знаю. – сказала я. – Що мені робити, як буде кака, Ендрю?
- Стрибати з машини й падати, де стоїш. – грозно сказал Эндрю, а я в его грозность не поверила, я слышала улыбку в его голосе.
Эндрю, если бы ты был жив, я тут же набрала бы твой номер, чтобы рассказать тебе о этой встрече.
Впрочем, я и так тебе рассказываю. Ты слушай, Эндрю…
… мы свои.
Мы говорим с бойцами. Для этого мы ехали. А не только для того чтобы увидеть своими глазами малышку Ди, БТР, отремонтированный волонтёрами и названный именем нашего Ф.О.Н.Д.а – хоть в первую очередь для єтого, что мне лукавить…
Мы говорим о волонтёрских машинах, которые на днях решено отбирать у батальона – а вдруг ведь лишние?
И здесь мы говорим так, что если бы нас слышали чины, отдавшие приказ забирать лишние машины – повяли уши бы у чинов. как вяли они на тридцать первом блокпосте, где однажды рядовые окружили генералов из Генштаба и крыли тех матом так, что пригибали генералы плечи, погруженные в бронежилеты высоких классов, и опасливо-тревожно озирались телохранители, оценивая смыкающееся кольцо рядовых, и чуть не аплодировала от удовольствия я, случайно (намеренно!) оказавшаяся рядом.
Мы говорим о недостатках талановских берцев и неплохом качестве выданных спальников. О холодных куртках, отсутствии аптечек – и о войне.
И о войне…
- Они закончили войну. Они и нас хотели закончить.
- Но вас всё-таки вывели в Зону. Я рада этому. – говорю я.
- Чего нам это стоило… Теперь стоим здесь. Стоим и ничего не можем. Нельзя ничего. Всё, война закончена. Закончена, да?
- Но так не бывает. – говорю я. – Никому ещё не удавалось искусственно остановить войну. Смотрите, они ведь не выдерживают. Они открывают огонь. Локальные стычки усиливаются.
- Они-то не выдерживают. Но наши командиры выдерживают. Вчера у смежников два двухсотых. Но отвечать нельзя.
……………..»– Антон,– сказал дон Кондор.– Нас здесь двести пятьдесят на всей планете. Все держат себя в руках, и всем это очень трудно. Самые опытные живут здесь уже двадцать два года. Они прилетели сюда всего-навсего как наблюдатели. Им было запрещено вообще что бы то ни было предпринимать. Представь себе это на минуту: запрещено вообще. Они бы не имели права даже спасти Будаха. Даже если бы Будаха топтали ногами у них на глазах.
– Не надо говорить со мной, как с ребенком,– сказал Румата.
– Вы нетерпеливы, как ребенок,– объявил дон Кондор.– А надо быть очень терпеливым.
Румата горестно усмехнулся.
– А пока мы будем выжидать,– сказал он,– примериваться да нацеливаться, звери ежедневно, ежеминутно будут уничтожать людей.»
(Стругацкие, «Трудно быть Богом»)…………………………..
Мне больно это слышать.
Мне не было так больно даже во время боёв по всему фронту – растерянность в лицах тех, кто пришёл воевать. А вынужден терпеть и ждать.
Я возвращусь домой, и я зайду в фейсбук. Я прочту множество постов и журналистских доказательств того, что остановка в войне необходима.
Специально для меня повторят и споют хвалу мудрости величайшего из политиков – нашего Президента, остановившего ход войны.
Мне расскажут, как славно и спокойно в замершем этом перемирии.
Я буду слушать, кивать и даже соглашаться с доводами. Иногда я буду извиняться и отвечать на телефонные звонки. У меня, знаете ли, постоянные телефонные звонки. И есть привычка отвечать немедленно – потому что перезвонить потом может и не получиться. Я перезвоню – а человек окажется вне связи. А потом я узнаю, что он погиб. А я так и не успела ему ответить.
Знаете, мне было достаточно пары таких неотвеченных звонков, чтобы я всегда теперь хватала трубку и отвечала…
Я буду извиняться и говорить по телефону.
- Двухсотый? Сектор М? Боевой… - буду я спрашивать.
- Чем кроют? – буду я уточнять.
- Сектор В… Я поняла. А я его знала? – буду я мрачнеть.
И далее, положив трубку, я буду продолжать разговор:
- Так что вы там говорили о перемирии? Что это славно и спокойно? Говорите, говорите, я слушаю. Извините, там парочку ребят убили, пока мы разговариваем, но вы продолжайте о мудрости нашего Президента, продолжайте…
…………………….» Он вдруг встал и громко нараспев выкрикнул:
Велик и славен, словно вечность,
Король, чье имя – Благородство!
И отступила бесконечность,
И уступило первородство!
Король перестал жевать и тупо уставился на него. Гости втянули головы в плечи. Только дон Рэба улыбнулся и несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши. Король выплюнул на скатерть кости и сказал:
– Бесконечность?.. Верно. Правильно, уступила… Хвалю. Можешь кушать.»
(Стругацкие, «Трудно быть Богом»)…………………………..
Мы прощаемся. Обнимаемся по нескольку раз. Меня просят передать привет одному известному шалопаю, и я обещаю передать.
Санди записала все заказы, вручила все передачи.
Я подхожу к вестнику двадцать девятого блокпоста, обнимаю его и говорю:
- Моя война не закончена. Сколько бы мне ни говорили о необходимости перемирия – я не поверю. Потому что мой тридцать первый блокпост не освобождён. И моё Дебальцево. И мой Донецк. А сама я их не смогу освободить. Так что тут одна надежда на вас. Освободите их для меня, пожалуйста. А потом разберёмся, чего у нас закончено, а чего не закончено.
- Хорошо. – кивает он мне серьёзно.
Последней я улыбаюсь одной престарелой, но бодренькой зелёной девочке.
- Я обещала называть тебя малютка Ди. – говорю я ей. – Ты тут, это… не скучай. И покажи им при случае, что у нас ничего не закончено. Пожалуйста…
Я полагаю, она меня услышала. А эти парни услышали точно.
И, кажется, я знаю, что отвечу тем, кто:
- прославляет мудрость нашего далекоглядного Президента
- радуется искусственному перемирию
- не хочет слышать о боях и смертях
- предлагает терпеливо обождать, пока придёт Америка и даст нам оружие….
Я отвечу так:
- Никому не удавалось остановить войну, если она не закончена. Никому не удавалось обмануть народ молчанием железного занавеса между фронтом и тылом. Никому не удавалось отсидеться на берегу реки, пока мимо проплывут трупы наших врагов. Мы рискуем тем, что можем привыкнуть не отвечать на удары. И страшнее всего то, что это состояние станет для нас нормальным. Не стоит прятать головы в песок – там может оказаться бетон. А это очень больно. Это может быть больнее, чем всё, что мы пережили за полтора года войны.
………………..»– Сущность человека,– неторопливо жуя, говорил Будах,– в удивительной способности привыкать ко всему. Нет в природе ничего такого, к чему бы человек не притерпелся. Ни лошадь, ни собака, ни мышь не обладают таким свойством. Вероятно, бог, создавая человека, догадывался, на какие муки его обрекает, и дал ему огромный запас сил и терпения. Затруднительно сказать, хорошо это или плохо. Не будь у человека такого терпения и выносливости, все добрые люди давно бы уже погибли, и на свете остались бы злые и бездушные. С другой стороны, привычка терпеть и приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов, кои ничем, кроме анатомии, от животных не отличаются и даже превосходят их в беззащитности. И каждый новый день порождает новый ужас зла и насилия…»
(Стругацкие, «Трудно быть Богом»)……………………
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Я хотела написать о буднях. Планировался скучный рассказ.
Легко писать о героизме, о ярких поступках на острие трусости и храбрости, верности и предательства. Легко писать о баррикадах, длань простирая, сиськи распахнув, подобно Свободе Делакруа.
О серых днях ожидания неизвестно чего, о тоске по борьбе во время навязанного перемирия писать сложно. Читать ещё сложнее.
Птицы смелые, птицы гордые, но такие долбанутые – наш хохочущий волонтёрский экипаж проехался здесь перед вами моим старанием. И хорошо, если вы не расслышали за нашим хохотом боли.
Боли, что съедает нас. Скоро два года, если считать от Майдана.
Полтора года, если считать от начала войны.
Тысячу блокпостов тому назад…
Я хотела написать о том, что нас научили бояться за эти полтора года и тысячу блокпостов. Нам слишком долго разъясняли, что мы не выстоим без помощи. Что враг, который идёт на нас, слишком силён для нас. И с ним, с этим врагом, возможно только договариваться. Воевать с ним невозможно.
И мы бы даже поверили - хотела я написать. Если бы не эти парни.
Нет, ребята. Этих бояться не научишь.
Эти слишком давно и хорошо знают, что никто не придёт и ничего не даст, пока мы не возьмём сами. И знания свои они взяли не из книг, а из жизни. Своей жизни и смерти друзей. Там, где жизнь равна ничему. Где смерть чаще чем дождь, а дождь реже чем миномётный обстрел.
Где уже ничему не удивляешься, ни странным встречам, ни памяти - и где друзья наши погибшие едут на своих сожжённых и разбитых машинах впереди нас, в свете наших фар, защищая и предупреждая - как эти бабочки. Зимние бабочки под Славянском, увиденные мною впервые
тысячу блокпостов тому назад...
https://www.facebook.com/fondDM/posts/1672836066308498
