![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nazavzhdy posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
lenta_uaДи в больнице. Сдала анализы, прошла часть обследований, принимает регулярные капельницы и размышляет. Впервые за много времени нашлось время для мыслей не только о том, где что достать и как отвезти. Интернет там не очень быстрый, плюс толщина стен госпиталя не позволяет пробиваться сигналу. Чтоб скинуть мне текст и просьбу опубликовать его Диане пришлось померзнуть на улице, на лавочке. Так что публикую текст я, Аня Косинова, от имени Дианы Макаровой. Видимо, пришло время собирать камни.
Диана Макарова: И МИТРОФАН, КОТОРЫЙ ГРЕКОВ...
Они со мной здесь что-то сделали.
Я говорю:
- Я поняла. Вы мне отключили эмоции.
Они в ответ мне улыбаются…
… а я им благодарна.
Мой мир вдруг резко изменился.
Мир стал цветным. В нём есть полутона. Когда эмоций нет, в моём мире вдруг начинают проявляться полутона.
Но это скучные полутона. Такие - в одном спектре.
Полутона были и раньше, но как-то так, словно Моне. Или Ван Гог. Правда, Ван Гог мне тоже давал один кусочек спектра.
Вы замечали, сколько синего у Ван Гога?
Вот так всё было в последнее время. А я всё думала, почему я так вдруг заболела синим цветом и тоской по синим платьям?
А иногда вообще было всё как Куинджи. Или у Левитана.
Всё резко, и границы резкие между цветами.
Потому что Левитан тоже тот ещё импрессионист - только не думаю, что он был в курсе.
А сейчас стало как Саврасов.
Такие цвета. Полутона такие.
В моём раньшем, несколькодневной давности, мире, случился слом. Так бывает. И признаваться в этом нельзя. По той простой причине, что ты железная, и все к тому привыкли.
И команда у тебя железная, ну кто не в курсе?
Все в курсе.
А тут вдруг слом в железных изделиях. И это плохо, казалось бы, но вот не факт.
Плохо ли это для самих железных изделий? – нет, для нас это классно. Сколько можно было прятать всё в себе, всю боль и горе, все эти полтора года постоянного, изнуряющего труда, когда нужно только работать, слышите? Работать.
И - ну никак даже заплакать иногда.
А я ж не плачу. И тем самым я задавала тон команде. Как плакать, если глава Ф.О.Н.Д.а живёт без слёз?
Так мы и жили. Как Верещагин. И даже как Айвазовский, когда писал он шторм.
Мы жили, как Верне, Делакруа и Греков, который Митрофан.
Неслись тачанки и звучали взрывы, и лопались бретельки лифчиков, когда мы вылезали на баррикады…
И всё это было красиво. И правильной была эта красота.
Что же случилось, почему сломалось?
Да полно. Не сломалось. Просто чуть треснуло. И то не сталь, просто струна. Просто песенка споткнулась на полукуплете.
Просто друзья, ну, или те, кого мы считали друзьями – одни схитрили себе на пользу. Другие подзабыли. Третьи исчезли, как их и не было.
А четвёртые прокинули.
И что, друзей не осталось у Ф.О.Н.Д.а?
Осталось, как не остаться. И легион их имя.
Только мы вдруг напуганы. Мы тихо затаились, и не трогаем друзей. Мы просто испугались, что и эти, оставшиеся, вдруг схитрят. Или подзабудут. Или исчезнут.
Или прокинут…
Поэтому мы временно затихли, и не пытаемся общаться с друзьями как с друзьями. Только по делу.
Сейчас время Дали. И вывернутые эти картины наизнанку – так нам сейчас. И пусть побудет так.
А лично я сейчас шагаю как Шагал.
«А как это дяденька с тётенькой на крыльях летали над Витебском? – Там кнопка, а кажется родинкой. Нажмёшь, и летишь над правительством…»
Ну, я, конечно, не шагаю. Я лежу. Хотя, на самом деле, я летаю. Такое состояние. Ну очень шагальское.
И знаете, на днях я плакала. Ну, наконец-то. Скопилась масса критическая слёз, и я расплакалась .
Меня не могло добить Дебальцево и 32-й блокпост, а добила обида. Просто обида, Боже, как просто…
Просто те, кто кричал:
- Ты только свистни, и мы сразу тебя в больницу, если что! – вдруг замолчали, притихли, сделали вид, что не слышат.
Если что.
Невыгодно им было, очевидно, устраивать меня в больницу. Я это поняла. И тут я начала плакать.
Вы знаете, всё это случилось так неожиданно, так давно я не плакала, что я даже не сразу поняла, что со мной происходит. Что это за капли по щекам ползут? Откуда и почему?
Вокруг сидели бойцы какие-то. Сидели ещё и офицеры. И все испуганно смотрели на меня. Я поразмышляла немного, открыла сумочку, достала солнечные очки и водрузила их на нос. Но это мало помогло.
Капли катились из-под очков, пока читала я о том, что не имею права на больницу.
Да, как оказалось, я, столько сделавшая для армии Украины, прав на больницу не имею. Но я могла бы их иметь. Если бы пошла к руководству и объяснила, кто я и почему хочу лечиться. Ну, просто попросила бы. И мне бы разрешили.
Но вот просить как раз я не хотела. Я размышляла так – если я заслужила, то почему должна просить?
А если мне надо просить за себя – то, значит, я и не заслужила. Всё честно, правда?
И Делакруа согласно мне кивнул, выглянув из-за баррикады.
Я сказала:
- Ну, вот и славно. Вы распишите мне капельницы, я найду кого-нибудь, кто будет приходить и ставить, и так я подлечусь, и всё станет хорошо.
А мне ответили:
- Нет, так не будет. – и гневно что-то сказали в телефон.
И Митрофан, который Греков, подтвердил гневную тираду пулемётом своей тачанки.
Так я оказалась здесь, так меня застали врасплох, потому что я только и думала о том, как бы мне спрятать эти стыдные капли, ползущие по моим щекам из-под очков, и не успела отказаться от госпитализации, о которой за меня всё же попросили.
Но всё равно я чувствую себя, как будто я не вправе. Как будто я занимаю чьё-то место…
… А знаете, на днях один Дали спросил меня:
- А как стать волонтёром?
- Зачем тебе быть волонтёром, Сальвадор? – спросила, усмехнувшись, я.
- Ну, как же… Бывать на фронте, приносить пользу. Известность опять же. Видишь, как тебя узнают на улицах? И весь фронт твои друзья, ведь правда?
Правда.
Но, оказавшись в красках Саврасова, мы вдруг проанализировали фейсбуки наших друзей. Тех, кто на фронте. И кто ведёт фейсбук. И вот что поняли мы с изумлением – никто. Почти никто, ни разу, кроме двух-трёх друзей (Вовнянко и Резниченко,кажется) не написал, что вот, был Ф.О.Н.Д., была Диана. Что что-то привезли. Что это что-то необходимое.
Мы удивились. Почему так?
И, пребывая в красках Саврасова, мы стали размышлять. И мы подумали, что ребятам неважно на самом деле, кто и что им привёз. Важно, что привезли, доставили. Что есть инструменты, есть чем и с помощью чего воевать. А кто привёз, купил, доставил – ну, разве это важно?
Мы – инструменты. Мы сами так себя позиционировали. Мы инструменты на пути ваши деньги-фронт. За что блгодарить нас?
Мы сами ведь, в ответ на благодарности, всегда отвечали – людям спасибо, людям.
Тогда так ли важна благодарность собственно Ф.О.Н.Д.у, выраженная публично?
На самом деле это важно. Это обратная связь. Это признание нужности нашей работы, в конце концов. И даже пиар, да. В сложный момент, когда всё больше людей считает, что кончилась война, что нет войны, как не было – проговорить, назвать, сказать – ты должен понимать, мой Сальвадор, как это важно.
- А почему они сказали вот об этих? Об этих скромных волонтёрах, которые привезли что-то мелкое. А о наших прицелах, квадрейлах, и прочих могучих штуках не сказали? – в недоумении спросила я.
Ты знаешь, Сальвадор, я ж не хотела славы. Я просто хотела разобраться – а почему? А что не так?
- Да потому что те мелкие, наверно, попросили. – смеясь, мне объяснили. – А ты же не просила, верно? Вот о тебе и не сказали.
- Да. Не просила. – улыбнулась я. – И я не попрошу, вы ж знаете.
А ведь действительно – зачем просить умных людей о чём-то?
Зачем просить о чём-то понятном и простом, о самом элементарном?
Зачем вообще просить? – и главное, зачем просить друзей?
Разве они сами понять и знать не могут?
На этом месте я повернулась к Ван Гогу, но он отмахнулся от моего вопроса кистью, испачканной в синем цвете.
Спрашивать у Ван Гога о чём-то бесполезно. У него разговор короткий – или уши резать, или писать к брату. Единственному, у которого он что-то просил. И тут я с ним согласна, только, пожалуйста, без резанья ушей.
… а знаешь, Сальвадор Дали, сейчас я тебе ещё смешного расскажу о волонтёрах.
Ко мне сейчас никто в больницу и не ходит. Ну, кроме своих – семья, команда. И то по-деловому. Привезти что-то, отвезти, помочь сходить по кабинетам, сделать совещание Ф.О.Н.Д.а в палате…
А это оттого что я не хочу, чтобы ко мне кто-то приходил. Потому что если ко мне придут, я могу подумать, что это друзья. А я сейчас боюсь друзей. Надеюсь, ты уже понимаешь почему.
Теперь ещё смешного.
Я здесь от голода не умираю. Здесь кормят славно. И мне не надо апельсины бочками и всё такое. Но вот скоро мне оплачивать кормление. Это немного и недорого, но я не знаю, с чего мы это моё кормление оплатим. У Ф.О.Н.Д.а нет денег так чтоб для нужд самого Ф.О.Н.Д.а
Ещё смешнее расскажу – возможно после этого ты не захочешь быть волонтёром, а, Сальвадор?.. Сегодня мне понадобилось тёплое платье и свитер. Видишь, как похолодало.
Так волонтёр Санди, прежде чем выехать, долго искала копеечки по дому. Ну да, ко мне ей тупо не за что было ехать.
Ты слышишь, Сальвадор, ты ещё хочешь быть волонтёром?
Мне привезли немного покушать, вдруг мне надоест больничное пюре. А что ест Ф.О.Н.Д., я даже боюсь спрашивать. Потому что волонтёр Аня, к примеру, сказала, что эвакуировала нашего трехлетнего волонтёра Тимошу к бабушкам. Подозреваю, его просто нечем особо кормить. То, чем могут перебиться взрослые волонтёры, не совсем подходит волонтёру маленькому.
А в доме-то стабильно живёт человек десять волонтёров. И время от времени они хотят кушать, как ни крути.
При всём при этом вчера было закуплено формы тысяч на семнадцать. Да, это деньги Ф.О.Н.Д.а. Но это неприкасаемые деньги. Жрать нам за эти деньги негоже. Другая статья называется.
Так и живём.
Но и это ещё не всё. Сейчас я расскажу тебе полную хохмочку, Сальвадор.
Я потеряла работу на Майдане. История известная.
Меня поставили перед выбором – или Майдан, или работа на Россию. Я выбрала Майдан, конечно.
Не героизм, обычное дело. Так многие тогда делали.
Затем АТО. Война.
Мой муж всегда был моим самым прочным тылом. Он молча, и без упрёков, оплачивал помещение для Ф.О.Н.Д.а. Видишь ли, Сальвадор, мы не хотели брать фондовые деньги на оплату помещения. Считали, что не вправе.
И вот не надо, не надо Левитану удивлённо вздымать брови. Понял, да, Левитан?
Однажды муж сказал:
- Ты знаешь, у нас к Новому году будет корпоратив. И многие хотели бы тебя видеть.
- Зачем? – спросила я.
- Ну как? Орденоносная и всё такое…
- А ты им не сказал, что многие предприятия отказались от корпоративов, а деньги, выделенные на банкеты, отправили на помощь фронту? – спросила я его.
- А толку! – он махнул рукой. – Там бюргеры. Хорошие, в принципе, люди. Но так – моя хата скраю, знать ничего не хочу. Вот ты придёшь и им расскажешь.
- Так я ж действительно расскажу. – предупредила я мужа.
- А расскажи. Я сам бы этого хотел. Но я не умею так рассказать, как ты. – мне муж кивнул.
И я, и Санди, мы явились на корпоратив.
Мы были в вечерних платьях, времени у нас было полчаса.
Нас встретили аплодисментами, и сразу мне всучили микрофон, представив – орденоносная и всё такое.
Я взяла в руки микрофон и начала им говорить. Я говорила им о том, что мы тут с Санди забежали на полчаса, по той причине, что очень любим их, этих людей. Мы часто забегали к мужу-папе на работу, мы дружили со многими людьми из этой фирмы.
Я рассказала, что через полчаса мы с Санди вернёмся домой и сменим вечерние платья на дорожную одежду, и что обуем берцы – сегодня нам предстоит очередная поездка на фронт. И да, со мной поедет эта маленькая хрупкая девочка, мы ездим вместе с моими детьми и прочими хрупкими девочками нашей команды.
Я рассказала, что мы увидим там то, что и обычно видим – кровь и смерть, замёрзших наших мальчишек, которые стоят там ради того, чтобы сейчас вот, здесь, в Киеве, все мы – я так щадяще и сказала МЫ – могли здесь танцевать, смеяться, … (здесь я чуть не сорвалась, хотела сказать – жрать, но вовремя одумалась и заменила на «вкусно кушать»)
Я рассказала всем тактично. Но так, что поняли все, кто мог и кто хотел понять.
Все поднялись по мановению моей руки. Все спели гимн и помолчали в минуте молчания.
И мы ушли, все трое – Санди, муж и я.
И этого нам не простили.
Когда я была в Дебальцево, мой муж жил так – от новостей до новостей. Потому что телефонной связи почти не было. Какая там связь в Дебальцево, кто помнит, тот помнит…
И каждый раз, придя на работу, мой муж спешно включал компьютер, чтобы проверить новости – всё ли в порядке?
А не погиб ли часом какой-то волонтёр в Дебальцево? Не ранен? И часом не зовут этого волонтёра Дианой?
А никого ли не обстреляли в этот день?
На этом преступлении его застал директор.
Директор спешно вызвал моего мужа в кабинет, и тут же уволил его «за просмотр новостей в рабочее время»
- Но вы же знаете, что я смотрел только Дебальцево. И вы же знаете, почему я смотрел эти новости. Там же моя жена, я каждый день просыпаюсь с мыслью, жива ли она. – сказал мой муж.
- Тем более! – воскликнул директор. – Тем более ты не должен был нарушать правила, чтобы ей было за что туда кататься.
И мой муж собрал вещи и ушёл – под полное молчание сослуживцев. Которые знали, за что уволен муж. За то, что он просто хотел знать – жива ли сейчас его жена. Которую, как обычно, занесло в АТО. И которая, за спасением сотен чужих и незнакомых людей, не всегда находит время и связь, чтобы сказать два слова в трубку: «Всё хорошо»
Мой муж запретил мне рассказывать всё это в фейсбуке. Знаете почему? – он не хотел делать больно тем людям, которые так и не выступили в его защиту.
- Они хорошие люди, понимаешь? – сказал он мне. – Просто их хата скраю, и с этим ничего не сделаешь.
У моего мужа был некоторый «парашют» в увольнении. Ему поспешно дали этот «парашют». Очевидно, опасаясь скандала.
Не бойтесь. Нам не до скандалов. Мы пошли дальше. Я продолжала ездить на фронт, муж держал тыл.
«Парашют» съеден Ф.О.Н.Д.ом. Также Ф.О.Н.Д. питается за счёт зарплаты Санди, Аня и Паша тоже что-то зарабатывают, есть карточка для поддержания штанов.
… Карточка сейчас пуста. Мы много потратили, пока пытались поднять меня вне больницы. Пока не поняли, что вне больницы поднять не выйдет.
Аня Косинова уволилась с работы. Она не могла совместить работу и Ф.О.Н.Д., и выбрала работу в Ф.О.Н.Д.е
Почему так, почему мы бросаем всё под Ф.О.Н.Д., под нашу работу?
Почему впроголодь, и доводя себя до того состояния, в котором пребываю сейчас, к примеру, я?
Не знаю, Сальвадор. И даже не пытайся спрашивать об этом у Делакруа, и Грекова, который Митрофан.
Давай, я просто расскажу тебе, что случилось со мной, когда я стала как Шагал.
Я начала летать – ну, это-то понятно. Когда бы тебе накапали такого всякого, ты тоже бы летал. Впрочем, ты и без накапанного летал…
Так вот, я обрела способность летать. И, пролетая над фронтом и над тылом, наблюдая над реальными взрывами фронта и над потешными салютами зажравшегося тыла, я незаметно промахнула какие-то барьеры и оказалась в будущем. Слава Богу, что недалёком.
Там, пролетая над будущим, увидела я вдруг – забыто.
Забыты все, герои и не слишком. Те, кто сражался, и те, кто подносил патроны.
Не будет благодарности, не понесут цветы пионеры – увидела я.
И что ты думаешь, я огорчилась? – нет. Я ухмыльнулась тому увиденному, как подтверждению тому, что знала. Я знала – никто не вспомнит уже скоро. Скоро после победы забудут всех и вся.
…. Я была готова к этому. И знаешь, что подготовило меня?
Я расскажу тебе, мой эпатажный Сальвадор. Я расскажу, только ты слезь, пожалуйста, со своей лошади, запахни свой плащ, ну, право, неудобно гарцевать на лошади голышом и в плаще перед пожилой особой, правда? Я же тебе не Гала.
Эта история – одна из самых лучших и самых светлых историй, что я вынесла из нашего времени войны. Это смешная и прекрасная история, мой дорогой. Ты слушай, слушай…
… был один киборг.
Был этот киборг более чем настоящим. Он год провёл там, где аэропорт, ну, в том квадрате, ты понимаешь. Он и сейчас туда едет как домой. Он домой так не едет, как туда. Я знаю, я с ним ездила.
Не две недели и не десять дней он воевал непосредственно в аэропорту. Он был в плену и вышел. И снова воевал. Ну, а потом случился дембель. И киборг этот – худой и молчаливый, просто мальчик – он стал учиться жизни в мире. В тылу.
А тут случился аукцион. Продажа портретов киборгов – а вырученные деньги на благотворительные цели. Ну, ты понимаешь, всё было пышно, и много слов о героях, и всё такое.
Публика любит, когда много слов о героях и всё такое…
И мальчик наш пришёл на аукцион. Наверное, он был приглашён.
Он пришёл так, как ходил в Киеве – в спортивных штанах и кофте с капюшоном. Кроссовки и бейсболка на башке с отрастающими волосами.
И, когда начали продавать именно его портрет – наш киборг подошёл поближе. Конечно, ему было интересно, сколько выручат именно за его портрет.
К нему тут же подскочил распорядитель, взял за локоть, и, уводя в сторону, сказал:
- Отойди, мальчик, не мешай. Тут сейчас продают портрет известного киборга.
Мальчик улыбнулся, пожал плечами и послушно отошёл в сторону.
Портрет был продан за хорошую цену. Мне рассказали об этом друзья мальчика, заскочив в Ф.О.Н.Д, сразу после аукциона.
Киборг смущённо улыбался из-под своей бейсболки, слушая этот смешной – ну, согласитесь же, смешной ведь? – рассказ.
- Ты не обиделся? – спросила я у него.
- За что? – искренне удивился он.
- За то, что тебя не узнали. Что оттеснили.
Он снова смущённо улыбнулся и пожал плечами. Он даже не понимал, почему ему следует обижаться.
… ты знаешь, мой Сальвадор, сейчас, когда я в красках Саврасова и без эмоций – я понимаю этого мальчика.
Я полтора года работала на победу. Со мной работала моя команда.
Мы теряли работу и здоровье.
Нам сейчас тупо нечего жрать. Слышишь, мой Сальвадор?
Мне не за что лечиться. Я здесь, в больнице, поспешно говорю своим по телефону:
- Нет-нет, я не голодаю. Не надо ничего везти. – потому что я не знаю, что там, в Ф.О.Н.Д.е, едят они.
Что они едят, продолжая работу?
Плетя сетку, собирая посылки на фронт. Мотаясь по Киеву в поисках формы и берцев. Собирая тушёнку на острия нашего фронта, туда, куда не всегда пройдут тыловые машины, но привычно пройдут машины волонтёров.
У нас есть немаленькая сумма, отложенная из наших зарплат. И мы её не тронем ни за что – эту сумму собрали мы сами, в Ф.О.Н.Д.е, для операции одному слепнущему бойцу, нашему другу. И слава тебе, Господи, что он не читает фейсбук.
Уже боясь друзей, боясь самого этого слова, мы будем делать всё для них, для тех, кто там, на фронте – по той простой причине, что они на фронте.
И ещё – по той причине, что не ради славы. А просто потому что надо.
Просто потому что мы однажды пообещали сами себе, что будем делать так.
Не правда ли, мой Делакруа?
- Правда-правда. – поспешно отвечает мне француз. – Бретельку-ка пониже и не шевелись. Я же пишу.
- А что, ты думала, это твоя последняя баррикада? – смеётся мне Шагал и протягивает руку – давай-ка, полетаем.
Давай, Марк. У меня сейчас есть время. И правильное состояние души и тела.
От голода, сцуко, легко летать.
https://www.facebook.com/fondDM/photos/np.1435498205774946.100001081144612/1631270210465084/?type=1¬if_t=notify_me_page
Диана Макарова: И МИТРОФАН, КОТОРЫЙ ГРЕКОВ...
Они со мной здесь что-то сделали.
Я говорю:
- Я поняла. Вы мне отключили эмоции.
Они в ответ мне улыбаются…
… а я им благодарна.
Мой мир вдруг резко изменился.
Мир стал цветным. В нём есть полутона. Когда эмоций нет, в моём мире вдруг начинают проявляться полутона.
Но это скучные полутона. Такие - в одном спектре.
Полутона были и раньше, но как-то так, словно Моне. Или Ван Гог. Правда, Ван Гог мне тоже давал один кусочек спектра.
Вы замечали, сколько синего у Ван Гога?
Вот так всё было в последнее время. А я всё думала, почему я так вдруг заболела синим цветом и тоской по синим платьям?
А иногда вообще было всё как Куинджи. Или у Левитана.
Всё резко, и границы резкие между цветами.
Потому что Левитан тоже тот ещё импрессионист - только не думаю, что он был в курсе.
А сейчас стало как Саврасов.
Такие цвета. Полутона такие.
В моём раньшем, несколькодневной давности, мире, случился слом. Так бывает. И признаваться в этом нельзя. По той простой причине, что ты железная, и все к тому привыкли.
И команда у тебя железная, ну кто не в курсе?
Все в курсе.
А тут вдруг слом в железных изделиях. И это плохо, казалось бы, но вот не факт.
Плохо ли это для самих железных изделий? – нет, для нас это классно. Сколько можно было прятать всё в себе, всю боль и горе, все эти полтора года постоянного, изнуряющего труда, когда нужно только работать, слышите? Работать.
И - ну никак даже заплакать иногда.
А я ж не плачу. И тем самым я задавала тон команде. Как плакать, если глава Ф.О.Н.Д.а живёт без слёз?
Так мы и жили. Как Верещагин. И даже как Айвазовский, когда писал он шторм.
Мы жили, как Верне, Делакруа и Греков, который Митрофан.
Неслись тачанки и звучали взрывы, и лопались бретельки лифчиков, когда мы вылезали на баррикады…
И всё это было красиво. И правильной была эта красота.
Что же случилось, почему сломалось?
Да полно. Не сломалось. Просто чуть треснуло. И то не сталь, просто струна. Просто песенка споткнулась на полукуплете.
Просто друзья, ну, или те, кого мы считали друзьями – одни схитрили себе на пользу. Другие подзабыли. Третьи исчезли, как их и не было.
А четвёртые прокинули.
И что, друзей не осталось у Ф.О.Н.Д.а?
Осталось, как не остаться. И легион их имя.
Только мы вдруг напуганы. Мы тихо затаились, и не трогаем друзей. Мы просто испугались, что и эти, оставшиеся, вдруг схитрят. Или подзабудут. Или исчезнут.
Или прокинут…
Поэтому мы временно затихли, и не пытаемся общаться с друзьями как с друзьями. Только по делу.
Сейчас время Дали. И вывернутые эти картины наизнанку – так нам сейчас. И пусть побудет так.
А лично я сейчас шагаю как Шагал.
«А как это дяденька с тётенькой на крыльях летали над Витебском? – Там кнопка, а кажется родинкой. Нажмёшь, и летишь над правительством…»
Ну, я, конечно, не шагаю. Я лежу. Хотя, на самом деле, я летаю. Такое состояние. Ну очень шагальское.
И знаете, на днях я плакала. Ну, наконец-то. Скопилась масса критическая слёз, и я расплакалась .
Меня не могло добить Дебальцево и 32-й блокпост, а добила обида. Просто обида, Боже, как просто…
Просто те, кто кричал:
- Ты только свистни, и мы сразу тебя в больницу, если что! – вдруг замолчали, притихли, сделали вид, что не слышат.
Если что.
Невыгодно им было, очевидно, устраивать меня в больницу. Я это поняла. И тут я начала плакать.
Вы знаете, всё это случилось так неожиданно, так давно я не плакала, что я даже не сразу поняла, что со мной происходит. Что это за капли по щекам ползут? Откуда и почему?
Вокруг сидели бойцы какие-то. Сидели ещё и офицеры. И все испуганно смотрели на меня. Я поразмышляла немного, открыла сумочку, достала солнечные очки и водрузила их на нос. Но это мало помогло.
Капли катились из-под очков, пока читала я о том, что не имею права на больницу.
Да, как оказалось, я, столько сделавшая для армии Украины, прав на больницу не имею. Но я могла бы их иметь. Если бы пошла к руководству и объяснила, кто я и почему хочу лечиться. Ну, просто попросила бы. И мне бы разрешили.
Но вот просить как раз я не хотела. Я размышляла так – если я заслужила, то почему должна просить?
А если мне надо просить за себя – то, значит, я и не заслужила. Всё честно, правда?
И Делакруа согласно мне кивнул, выглянув из-за баррикады.
Я сказала:
- Ну, вот и славно. Вы распишите мне капельницы, я найду кого-нибудь, кто будет приходить и ставить, и так я подлечусь, и всё станет хорошо.
А мне ответили:
- Нет, так не будет. – и гневно что-то сказали в телефон.
И Митрофан, который Греков, подтвердил гневную тираду пулемётом своей тачанки.
Так я оказалась здесь, так меня застали врасплох, потому что я только и думала о том, как бы мне спрятать эти стыдные капли, ползущие по моим щекам из-под очков, и не успела отказаться от госпитализации, о которой за меня всё же попросили.
Но всё равно я чувствую себя, как будто я не вправе. Как будто я занимаю чьё-то место…
… А знаете, на днях один Дали спросил меня:
- А как стать волонтёром?
- Зачем тебе быть волонтёром, Сальвадор? – спросила, усмехнувшись, я.
- Ну, как же… Бывать на фронте, приносить пользу. Известность опять же. Видишь, как тебя узнают на улицах? И весь фронт твои друзья, ведь правда?
Правда.
Но, оказавшись в красках Саврасова, мы вдруг проанализировали фейсбуки наших друзей. Тех, кто на фронте. И кто ведёт фейсбук. И вот что поняли мы с изумлением – никто. Почти никто, ни разу, кроме двух-трёх друзей (Вовнянко и Резниченко,кажется) не написал, что вот, был Ф.О.Н.Д., была Диана. Что что-то привезли. Что это что-то необходимое.
Мы удивились. Почему так?
И, пребывая в красках Саврасова, мы стали размышлять. И мы подумали, что ребятам неважно на самом деле, кто и что им привёз. Важно, что привезли, доставили. Что есть инструменты, есть чем и с помощью чего воевать. А кто привёз, купил, доставил – ну, разве это важно?
Мы – инструменты. Мы сами так себя позиционировали. Мы инструменты на пути ваши деньги-фронт. За что блгодарить нас?
Мы сами ведь, в ответ на благодарности, всегда отвечали – людям спасибо, людям.
Тогда так ли важна благодарность собственно Ф.О.Н.Д.у, выраженная публично?
На самом деле это важно. Это обратная связь. Это признание нужности нашей работы, в конце концов. И даже пиар, да. В сложный момент, когда всё больше людей считает, что кончилась война, что нет войны, как не было – проговорить, назвать, сказать – ты должен понимать, мой Сальвадор, как это важно.
- А почему они сказали вот об этих? Об этих скромных волонтёрах, которые привезли что-то мелкое. А о наших прицелах, квадрейлах, и прочих могучих штуках не сказали? – в недоумении спросила я.
Ты знаешь, Сальвадор, я ж не хотела славы. Я просто хотела разобраться – а почему? А что не так?
- Да потому что те мелкие, наверно, попросили. – смеясь, мне объяснили. – А ты же не просила, верно? Вот о тебе и не сказали.
- Да. Не просила. – улыбнулась я. – И я не попрошу, вы ж знаете.
А ведь действительно – зачем просить умных людей о чём-то?
Зачем просить о чём-то понятном и простом, о самом элементарном?
Зачем вообще просить? – и главное, зачем просить друзей?
Разве они сами понять и знать не могут?
На этом месте я повернулась к Ван Гогу, но он отмахнулся от моего вопроса кистью, испачканной в синем цвете.
Спрашивать у Ван Гога о чём-то бесполезно. У него разговор короткий – или уши резать, или писать к брату. Единственному, у которого он что-то просил. И тут я с ним согласна, только, пожалуйста, без резанья ушей.
… а знаешь, Сальвадор Дали, сейчас я тебе ещё смешного расскажу о волонтёрах.
Ко мне сейчас никто в больницу и не ходит. Ну, кроме своих – семья, команда. И то по-деловому. Привезти что-то, отвезти, помочь сходить по кабинетам, сделать совещание Ф.О.Н.Д.а в палате…
А это оттого что я не хочу, чтобы ко мне кто-то приходил. Потому что если ко мне придут, я могу подумать, что это друзья. А я сейчас боюсь друзей. Надеюсь, ты уже понимаешь почему.
Теперь ещё смешного.
Я здесь от голода не умираю. Здесь кормят славно. И мне не надо апельсины бочками и всё такое. Но вот скоро мне оплачивать кормление. Это немного и недорого, но я не знаю, с чего мы это моё кормление оплатим. У Ф.О.Н.Д.а нет денег так чтоб для нужд самого Ф.О.Н.Д.а
Ещё смешнее расскажу – возможно после этого ты не захочешь быть волонтёром, а, Сальвадор?.. Сегодня мне понадобилось тёплое платье и свитер. Видишь, как похолодало.
Так волонтёр Санди, прежде чем выехать, долго искала копеечки по дому. Ну да, ко мне ей тупо не за что было ехать.
Ты слышишь, Сальвадор, ты ещё хочешь быть волонтёром?
Мне привезли немного покушать, вдруг мне надоест больничное пюре. А что ест Ф.О.Н.Д., я даже боюсь спрашивать. Потому что волонтёр Аня, к примеру, сказала, что эвакуировала нашего трехлетнего волонтёра Тимошу к бабушкам. Подозреваю, его просто нечем особо кормить. То, чем могут перебиться взрослые волонтёры, не совсем подходит волонтёру маленькому.
А в доме-то стабильно живёт человек десять волонтёров. И время от времени они хотят кушать, как ни крути.
При всём при этом вчера было закуплено формы тысяч на семнадцать. Да, это деньги Ф.О.Н.Д.а. Но это неприкасаемые деньги. Жрать нам за эти деньги негоже. Другая статья называется.
Так и живём.
Но и это ещё не всё. Сейчас я расскажу тебе полную хохмочку, Сальвадор.
Я потеряла работу на Майдане. История известная.
Меня поставили перед выбором – или Майдан, или работа на Россию. Я выбрала Майдан, конечно.
Не героизм, обычное дело. Так многие тогда делали.
Затем АТО. Война.
Мой муж всегда был моим самым прочным тылом. Он молча, и без упрёков, оплачивал помещение для Ф.О.Н.Д.а. Видишь ли, Сальвадор, мы не хотели брать фондовые деньги на оплату помещения. Считали, что не вправе.
И вот не надо, не надо Левитану удивлённо вздымать брови. Понял, да, Левитан?
Однажды муж сказал:
- Ты знаешь, у нас к Новому году будет корпоратив. И многие хотели бы тебя видеть.
- Зачем? – спросила я.
- Ну как? Орденоносная и всё такое…
- А ты им не сказал, что многие предприятия отказались от корпоративов, а деньги, выделенные на банкеты, отправили на помощь фронту? – спросила я его.
- А толку! – он махнул рукой. – Там бюргеры. Хорошие, в принципе, люди. Но так – моя хата скраю, знать ничего не хочу. Вот ты придёшь и им расскажешь.
- Так я ж действительно расскажу. – предупредила я мужа.
- А расскажи. Я сам бы этого хотел. Но я не умею так рассказать, как ты. – мне муж кивнул.
И я, и Санди, мы явились на корпоратив.
Мы были в вечерних платьях, времени у нас было полчаса.
Нас встретили аплодисментами, и сразу мне всучили микрофон, представив – орденоносная и всё такое.
Я взяла в руки микрофон и начала им говорить. Я говорила им о том, что мы тут с Санди забежали на полчаса, по той причине, что очень любим их, этих людей. Мы часто забегали к мужу-папе на работу, мы дружили со многими людьми из этой фирмы.
Я рассказала, что через полчаса мы с Санди вернёмся домой и сменим вечерние платья на дорожную одежду, и что обуем берцы – сегодня нам предстоит очередная поездка на фронт. И да, со мной поедет эта маленькая хрупкая девочка, мы ездим вместе с моими детьми и прочими хрупкими девочками нашей команды.
Я рассказала, что мы увидим там то, что и обычно видим – кровь и смерть, замёрзших наших мальчишек, которые стоят там ради того, чтобы сейчас вот, здесь, в Киеве, все мы – я так щадяще и сказала МЫ – могли здесь танцевать, смеяться, … (здесь я чуть не сорвалась, хотела сказать – жрать, но вовремя одумалась и заменила на «вкусно кушать»)
Я рассказала всем тактично. Но так, что поняли все, кто мог и кто хотел понять.
Все поднялись по мановению моей руки. Все спели гимн и помолчали в минуте молчания.
И мы ушли, все трое – Санди, муж и я.
И этого нам не простили.
Когда я была в Дебальцево, мой муж жил так – от новостей до новостей. Потому что телефонной связи почти не было. Какая там связь в Дебальцево, кто помнит, тот помнит…
И каждый раз, придя на работу, мой муж спешно включал компьютер, чтобы проверить новости – всё ли в порядке?
А не погиб ли часом какой-то волонтёр в Дебальцево? Не ранен? И часом не зовут этого волонтёра Дианой?
А никого ли не обстреляли в этот день?
На этом преступлении его застал директор.
Директор спешно вызвал моего мужа в кабинет, и тут же уволил его «за просмотр новостей в рабочее время»
- Но вы же знаете, что я смотрел только Дебальцево. И вы же знаете, почему я смотрел эти новости. Там же моя жена, я каждый день просыпаюсь с мыслью, жива ли она. – сказал мой муж.
- Тем более! – воскликнул директор. – Тем более ты не должен был нарушать правила, чтобы ей было за что туда кататься.
И мой муж собрал вещи и ушёл – под полное молчание сослуживцев. Которые знали, за что уволен муж. За то, что он просто хотел знать – жива ли сейчас его жена. Которую, как обычно, занесло в АТО. И которая, за спасением сотен чужих и незнакомых людей, не всегда находит время и связь, чтобы сказать два слова в трубку: «Всё хорошо»
Мой муж запретил мне рассказывать всё это в фейсбуке. Знаете почему? – он не хотел делать больно тем людям, которые так и не выступили в его защиту.
- Они хорошие люди, понимаешь? – сказал он мне. – Просто их хата скраю, и с этим ничего не сделаешь.
У моего мужа был некоторый «парашют» в увольнении. Ему поспешно дали этот «парашют». Очевидно, опасаясь скандала.
Не бойтесь. Нам не до скандалов. Мы пошли дальше. Я продолжала ездить на фронт, муж держал тыл.
«Парашют» съеден Ф.О.Н.Д.ом. Также Ф.О.Н.Д. питается за счёт зарплаты Санди, Аня и Паша тоже что-то зарабатывают, есть карточка для поддержания штанов.
… Карточка сейчас пуста. Мы много потратили, пока пытались поднять меня вне больницы. Пока не поняли, что вне больницы поднять не выйдет.
Аня Косинова уволилась с работы. Она не могла совместить работу и Ф.О.Н.Д., и выбрала работу в Ф.О.Н.Д.е
Почему так, почему мы бросаем всё под Ф.О.Н.Д., под нашу работу?
Почему впроголодь, и доводя себя до того состояния, в котором пребываю сейчас, к примеру, я?
Не знаю, Сальвадор. И даже не пытайся спрашивать об этом у Делакруа, и Грекова, который Митрофан.
Давай, я просто расскажу тебе, что случилось со мной, когда я стала как Шагал.
Я начала летать – ну, это-то понятно. Когда бы тебе накапали такого всякого, ты тоже бы летал. Впрочем, ты и без накапанного летал…
Так вот, я обрела способность летать. И, пролетая над фронтом и над тылом, наблюдая над реальными взрывами фронта и над потешными салютами зажравшегося тыла, я незаметно промахнула какие-то барьеры и оказалась в будущем. Слава Богу, что недалёком.
Там, пролетая над будущим, увидела я вдруг – забыто.
Забыты все, герои и не слишком. Те, кто сражался, и те, кто подносил патроны.
Не будет благодарности, не понесут цветы пионеры – увидела я.
И что ты думаешь, я огорчилась? – нет. Я ухмыльнулась тому увиденному, как подтверждению тому, что знала. Я знала – никто не вспомнит уже скоро. Скоро после победы забудут всех и вся.
…. Я была готова к этому. И знаешь, что подготовило меня?
Я расскажу тебе, мой эпатажный Сальвадор. Я расскажу, только ты слезь, пожалуйста, со своей лошади, запахни свой плащ, ну, право, неудобно гарцевать на лошади голышом и в плаще перед пожилой особой, правда? Я же тебе не Гала.
Эта история – одна из самых лучших и самых светлых историй, что я вынесла из нашего времени войны. Это смешная и прекрасная история, мой дорогой. Ты слушай, слушай…
… был один киборг.
Был этот киборг более чем настоящим. Он год провёл там, где аэропорт, ну, в том квадрате, ты понимаешь. Он и сейчас туда едет как домой. Он домой так не едет, как туда. Я знаю, я с ним ездила.
Не две недели и не десять дней он воевал непосредственно в аэропорту. Он был в плену и вышел. И снова воевал. Ну, а потом случился дембель. И киборг этот – худой и молчаливый, просто мальчик – он стал учиться жизни в мире. В тылу.
А тут случился аукцион. Продажа портретов киборгов – а вырученные деньги на благотворительные цели. Ну, ты понимаешь, всё было пышно, и много слов о героях, и всё такое.
Публика любит, когда много слов о героях и всё такое…
И мальчик наш пришёл на аукцион. Наверное, он был приглашён.
Он пришёл так, как ходил в Киеве – в спортивных штанах и кофте с капюшоном. Кроссовки и бейсболка на башке с отрастающими волосами.
И, когда начали продавать именно его портрет – наш киборг подошёл поближе. Конечно, ему было интересно, сколько выручат именно за его портрет.
К нему тут же подскочил распорядитель, взял за локоть, и, уводя в сторону, сказал:
- Отойди, мальчик, не мешай. Тут сейчас продают портрет известного киборга.
Мальчик улыбнулся, пожал плечами и послушно отошёл в сторону.
Портрет был продан за хорошую цену. Мне рассказали об этом друзья мальчика, заскочив в Ф.О.Н.Д, сразу после аукциона.
Киборг смущённо улыбался из-под своей бейсболки, слушая этот смешной – ну, согласитесь же, смешной ведь? – рассказ.
- Ты не обиделся? – спросила я у него.
- За что? – искренне удивился он.
- За то, что тебя не узнали. Что оттеснили.
Он снова смущённо улыбнулся и пожал плечами. Он даже не понимал, почему ему следует обижаться.
… ты знаешь, мой Сальвадор, сейчас, когда я в красках Саврасова и без эмоций – я понимаю этого мальчика.
Я полтора года работала на победу. Со мной работала моя команда.
Мы теряли работу и здоровье.
Нам сейчас тупо нечего жрать. Слышишь, мой Сальвадор?
Мне не за что лечиться. Я здесь, в больнице, поспешно говорю своим по телефону:
- Нет-нет, я не голодаю. Не надо ничего везти. – потому что я не знаю, что там, в Ф.О.Н.Д.е, едят они.
Что они едят, продолжая работу?
Плетя сетку, собирая посылки на фронт. Мотаясь по Киеву в поисках формы и берцев. Собирая тушёнку на острия нашего фронта, туда, куда не всегда пройдут тыловые машины, но привычно пройдут машины волонтёров.
У нас есть немаленькая сумма, отложенная из наших зарплат. И мы её не тронем ни за что – эту сумму собрали мы сами, в Ф.О.Н.Д.е, для операции одному слепнущему бойцу, нашему другу. И слава тебе, Господи, что он не читает фейсбук.
Уже боясь друзей, боясь самого этого слова, мы будем делать всё для них, для тех, кто там, на фронте – по той простой причине, что они на фронте.
И ещё – по той причине, что не ради славы. А просто потому что надо.
Просто потому что мы однажды пообещали сами себе, что будем делать так.
Не правда ли, мой Делакруа?
- Правда-правда. – поспешно отвечает мне француз. – Бретельку-ка пониже и не шевелись. Я же пишу.
- А что, ты думала, это твоя последняя баррикада? – смеётся мне Шагал и протягивает руку – давай-ка, полетаем.
Давай, Марк. У меня сейчас есть время. И правильное состояние души и тела.
От голода, сцуко, легко летать.
https://www.facebook.com/fondDM/photos/np.1435498205774946.100001081144612/1631270210465084/?type=1¬if_t=notify_me_page
